Ольшанский прислал вестового: пойдите, посмотрите на соседний участок.

Я вышел на его наблюдательный пункт, взял бинокль и посмотрел на север, где в трёх верстах от нас стоял чужой полк, о котором я знал только, что он в резерве с двенадцатого числа.

Он был уже не в резерве.

Их артиллерия работала час с четвертью. Я видел, как ложится: по всей полосе, ровно, аккуратно, вспахивая передний край и проволоку, и это была работа добросовестных людей, знающих своё дело.

Потом огонь перенесли дальше.

Потом дали свисток, и они пошли.

Пошли цепями, как учили, как в наставлении, как ходили в пятом, в седьмом и в десятом числах, и я стоял с биноклем и знал, что сейчас будет.

Через три минуты после переноса огня германские пулемёты вернулись на свои места и начали.

Цепи легли на проволоке.

Не все сразу — сперва первая, потом вторая, залёгшая в трёхстах шагах и пролежавшая там до темноты, а третью вернули назад, и это было единственно разумное, что там сделали за весь день.

Я опустил бинокль.

Всё, что я мог сделать для этого полка, я сделал десятого марта в кабинете у Руднева, и этого оказалось довольно ровно настолько, чтобы у меня самого был приказ и шесть дней, а у них — свисток и наставление.

К вечеру пришла и первая бумага.

Её принёс вестовой из штаба полка: короткое отношение о том, что «занятый участок надлежит удерживать до особого распоряжения», и приписка от руки — просят донести о наличном составе и о расходе огнеприпасов.

Я донёс: наличных сорок один, гранат по одной на человека; к каждой машине — по пол-ленты, германские отдельно от наших; кожухи наполнены.

Про то, что участок надлежит удерживать, я никому не читал вслух. Мы его и так удерживали, и приказ для этого нам не требовался.

Автомобиль пришёл в шестом часу вечера.

Он встал у поворота дороги, дальше не проехал и стоял, урча, покуда ко мне через ход сообщения не добрался штабной поручик в новой шинели, с папкой, промокшей по углу.

— Господин капитан. Из штаба армии. Приказано доставить вас нынче же.

— Куда?

— В штаб второй армии. И с вами — трёх человек по вашему выбору, из тех, кто был в деле.

Я оглянулся на позицию.

По ней ходили мои — сорок один человек, — растаскивали завалы, чинили ступени, выносили последних германских убитых из бокового отростка, потому что земли на них не хватило.

— Трёх человек по моему выбору, — повторил я. — А остальные?

— Про остальных распоряжения нет.

— Кто примет участок?

Поручик заглянул в папку, полистал и не нашёл.

— Полагаю, ваш батальонный командир, — сказал он наконец.

Я велел позвать Турова, Ковтуна и Кожина — тех троих, кого возьму, — и сел писать Ольшанскому записку: что где лежит, где накрыло третью точку, где у немца остались непристрелянные места и почему нельзя ставить машины там, где стояли германские.