* * *

Немца мы услышали в третьем часу.

Не у себя. Левее, между рядами, там, где резали люди Ковтуна.

Тюк. Пауза. Тюк.

Он работал.

Мы легли и слушали, и стало ясно, что немнцы работают, кто-то прикрывает, и что идут они вдоль своей проволоки, мимо — латают то, что мы порвали вчера утром в другом месте.

Лежать пришлось долго.

Тюканье шло с перерывами: они работали так же, как мы, — по десять-двенадцать минут и с паузами на слух, — и оттого каждая пауза заставляла нас замирать, будто нас уже нашли.

За эти паузы я успел разглядеть их работу.

Работали двое, и работали руками, без молотка: вдавливали кол плечом. Один раз кто-то из них выругался вполголоса, и его тут же оборвали шёпотом.

У них тоже был старший, и старший у них был строгий.

Ковтун прислал связного: спрашивал, брать ли.

Я велел не брать.

Связной уполз обратно.

Через три минуты немец нас нашёл сам.

Не Ковтуна. Меня.

Их прикрывающий — один, отползший вбок дальше прочих, — наткнулся на нашу третью партию у воронки, и наткнулся в темноте лицом к лицу, шагах в четырёх.

Он крикнул.

Дальше пошло быстро и коротко.

Его сняли двое сразу. Тихо не вышло: он упал в воду.

С германской стороны ударила ракета. За ней вторая.

Мы вжались в глину и лежали, покуда они горели, и по нам не стреляли — не видели, — но зато стало отчётливо слышно, как их партия снимается и уходит.

Уходя, они бросили две гранаты,вслепую, в сторону, в свою же проволоку.

Одна легла у воронки.

Земля дрогнула, старый оплывший край подался, и вода пошла — не сразу, а как идёт вода в оттепель: сперва ручейком, потом шире.

Мы её слышали, лёжа. Она шла вниз, в наш подход.

Третьего прохода не стало.

Не в том смысле, что его засыпало, — прорезанные нитки лежали, как лежали. В том смысле, что по низине к нему теперь было не пройти: вода поднялась на полтора вершка и шла дальше.

Сапёрный унтер сказал только:

— Я говорил, ваше благородие.

— Говорил. Второй проход довели?

— Довели. И первый.

— Потери?

— Двое. Один ваш, один мой. Обоих вынесли.

Он помолчал, вытирая ножницы полой шинели, и прибавил без всякой связи с потерями:

— А воронку эту, между прочим, наши же и сделали. Восьмого числа, своей артиллерией. Тогда она нам помогла — в ней люди лежали.

* * *

Спать в ту ночь мне досталось час с четвертью, и то сидя.

Разбудил меня Ветлугин — не оттого, что случилось что-нибудь, а оттого, что я сам велел разбудить в семь: днём предстояло больше работы, чем ночью, и работа эта была не лопатой.

Утро вышло тихое. Немец не стрелял вовсе, и эта тишина мне не понравилась.

Она означала, что он тоже готовится и тоже бережёт.