Днём я делал то, чего в этой войне не делал ещё ни разу и чему меня никто не учил.

Мы выложили германский ход на земле.

За обратным скатом, в лощине, где не достаёт наблюдение, я велел размерить шагами и обозначить кольями и верёвкой то, что мы знали про левый бок: линию его окопа, оба поворота, нишу, где стои́т машина, боковой отросток, вход в убежище и место, где ход уходит к нему в тыл.

Размеры взяли из трёх источников: мой промер с наблюдательного пункта, показания пленных и то, что видел Ковтун, когда мы вычищали стык.

Кольев не хватило. Дальше клали шинели.

Потом я привёл туда сотню Сотникова и провёл их по этой верёвочной схеме шагом, потом ещё раз, потом ещё.

Не бегом. Шагом.

Наливайко сказал вслух:

— Гляди-ка, а поворот-то левее.

Я остановил их и заставил повторить вслух, кто за кем идёт.

Сбились двое. Их поставили в начало колонны, чтобы шли за старшим и не думали.

На восьмом мы прошли то же самое в темноте — вернее, с завязанными глазами: у кого нашлась портянка почище, тот завязал себе, у кого нет — шёл, зажмурившись, и врал, что зажмурился крепко.

Смеялись. Первый раз за трое суток я услышал, как эти люди смеются.

Смеялись, впрочем, недолго: на одной такой ходке трое сбились с направления и ушли в сторону, и стало ясно, что ночью это будет стоить не смеха.

Тогда мы завели верёвку.

Простая пеньковая верёвка с узлами через каждые десять шагов, за которую первая четвёрка держится левой рукой.

К полудню сотня знала, где стоит машина. Еще через пару часов каждая четвёрка знала своё место в колонне и своего старшего, и старшие знали, кто их заменит.

Между делом сотня Сотникова и мои люди присматривались друг к другу.

Сходились они туго. Мои пришли сюда и успели заслужить у сотниковских одно только: что при них отменили атаку. Сотниковские сидели тут одиннадцать суток и заслужили всё остальное.

К обеду это разрешилось само, и разрешилось не разговором.

Кашевар сотниковской третьей роты, раздавая, налил моему гренадеру жиже, чем своим, — не со зла, а потому, что своих знал в лицо. Гренадер ничего не сказал и отошёл.

Тогда Наливайко забрал у него котелок, вернулся к котлу и молча подставил.

Кашевар долил.

Никто ничего не объяснял ни до, ни после, и к вечеру у котлов уже стояли вперемешку.

После я развёл партии по задачам.

Прежде чем разводить, я сказал им то, что сказал бы всякий, и то, чего никто из них, кажется, не ждал.

— Задача не в том, чтобы взять этот ход. Задача в том, чтобы к утру с него нельзя было бить вдоль по выступу. Ежели мы возьмём его и не удержим — задача не выполнена. Ежели мы не возьмём, а собьём с него машину и заставим его бросить бок — задача выполнена.