Первое: две партии по сорок — это люди, которых ночью пускают в чужой ход с гранатой. Своих таких тридцать четыре. Рота нынче дралась первый раз в жизни и в ночном деле не работник. Сорок шесть человек надо просить у Сотникова, а у Сотникова, по его же слову, половина уже никуда не пойдёт.

Второе: гранат по три на человека — это на один поворот, а поворотов на германском боку, судя по тому, что мы видели, не меньше пяти.

Третье: если левый бок возьмём, его надо будет держать, а держать его будет некому, потому что все, кто способен, уйдут в дело.

Я перечитал и приписал внизу, для себя: «выхода нет, значит, будет один».

Так пишут, когда устали, и это плохая привычка, но она у меня осталась с осени.

Ко мне подошёл Сотников — он проспал два часа, впервые за неделю, потому что я его загнал спать силой, — и стал рядом.

— Слыхал про отмену. — Он потёр глаза. — Спасибо.

— Не за что. Завтра ночью пойдём на левый бок.

— Знаю. Дам вам сто человек.

— Нынче сколько осталось?

Сотников посмотрел в сторону.

— Двести восемьдесят, — сказал он. — Сто дам. Из них половину — тех, кто ходил в ночь на восьмое. Они помнят, как это.

Он помолчал и прибавил:

— Только вы им скажите сами. От меня они пойдут потому, что я велел. От вас — потому, что вы нынче отменили рассвет.

Я пошёл к ним в шестом часу.

Собрать всех разом было нельзя — кучей на этом выступе не собираются, — и я обошёл их по четвертям, вставая так, чтобы слышали.

Завтра ночью идём на левый бок. Артиллерийской подготовки не будет вовсе, и не оттого, что нам её жалко, а оттого, что она даёт немцу время. Пойдут двумя партиями, и каждый узнает своё место и своего старшего засветло. Раненых выносят те, кому это назначено, а не те, кто окажется рядом. Ежели дело не выйдет — отходим по условию, а не по свистку, и условие скажут вслух.

Спрашивали немного, и все вопросы были об одном: сколько идёт и кто остаётся.

Я отвечал числами, потому что числа успокаивают вернее обещаний.

Про то, что бок надо взять, чтобы перестали бить вдоль, я сказал в самом конце и одной фразой.

Слушали молча.

В третьей четверти кто-то спросил из темноты:

— Ваше благородие, а правду говорят, что вы завтрашний рассвет отменили?

— Отменил не я. Отменил штаб армии.

— А просил-то кто?

— Просил я, и мне дали сутки.

Тишина после этого была особого рода. Я её и добивался — не сочувствия и не благодарности, а вот этого молчания, в котором люди сами складывают два числа: что кто-то наверху способен передумать и что этот кто-то нынче стои́т перед ними.

В последней четверти стоял тот ефрейтор с подшитым сапогом.