Через полковой аппарат и цепочку станций до штаба армии добрались за сорок минут.

Шабанов взял трубку и выслушал меня, не перебивая.

Я уложил доклад в три минуты: потери, причина, ночной план, нужные сутки и цена рассветной атаки.

Он молчал секунд десять.

— Атаку на рассвете отменяю, — сказал он. — Даю вам сутки. С дивизией объяснюсь сам.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Не благодарите. — Голос в трубке был тот же, что позавчера в штабе: быстрый и без выражения. — Капитан, вы понимаете, что теперь этот выступ окончательно ваш? Ежели вы его завтра не выровняете по-своему, вас будут выравнивать по-ихнему, и делать это будут не немцы.

— Понимаю.

— Тогда работайте, капитан.

* * *

Пока ждали ответа, Загряжский не уехал.

Он мог. Приказ он отдал, бумагу вручил, и по службе ему тут было больше нечего делать. Он остался и два часа ходил по выступу — не смотрел, а именно ходил, останавливаясь у людей и спрашивая одно и то же: давно ли здесь, откуда родом, чем кормился до войны.

К концу второго часа он подошёл ко мне и сказал:

— У вас во второй роте два человека из моего уезда. Один — сын кузнеца, которого я знал мальчишкой.

— Ваше высокоблагородие…

— Я не к тому, — перебил он. — Я к тому, что двенадцатого числа, когда я тут был, я их не спрашивал.

Помолчав, он прибавил, глядя в сторону:

— Приказ я всё-таки привёз. И привезу следующий, ежели пришлют.

Загряжский уехал в третьем часу — я передал ему слова Шабанова слово в слово, и он выслушал их, не переспрашивая, — и на прощание сказал единственную вещь, которую я от него не ожидал:

— Возьмите фланг, капитан. Очень вас прошу.

И уехал, не дожидаясь ответа.

Мне подали счёт в четвёртом часу, и он был такой.

Убито двадцать девять. Ранено сорок один.

Пленных взяли четверых, и все четверо оказались из той же роты, что стояла против нас на прежней полосе.

Кожин спросил у них, откуда пришли. Ответили: перевели третьего дня, ночью, с соседнего участка.

Немец шёл за нами следом.

Из четырёх траверсов уцелели три; четвёртый разбит и завален вместе с людьми, которых откапывали час и откопали живыми.

Один из них, откопанный, встал, отряхнулся и первым делом спросил, где его лопата.

К вечеру я обошёл выступ и посмотрел на него так, как смотрят на вещь, которую придётся чинить своими руками.

Двести шагов по фронту — и полтораста в глубину. Три поперечные стенки, из-за которых нынче утром мы не потеряли его весь. И два германских бока, с которых по нему бьют вдоль.

Держать приказано.

Я сел в нише и написал два листа.

Первый лист был донесением за день. Второй — расчётом на завтрашнюю ночь; в нём не сходились три места.