— Гранату!

Броски пошли через стенку, вслепую, по счёту. Так учили на пункте: не глядя, за угол, считая до трёх.

С правого бока вошли одновременно и прошли дальше — там траверсов не было вовсе, там их только наметили.

Сотниковские дрались за каждый поворот.

Их сбили с трёх поворотов. Остановили на четвёртом.

Остановил их пожилой ефрейтор — тот, что вчера чинил сапог дратвой.

Он сел за поворотом на дно хода, поставил перед собой гранаты и бросал их по одной, не высовываясь, считая вслух. Немец за поворотом трижды пробовал и трижды отходил.

Когда до него добрались наши, у него оставалась одна граната и он держал её в руке.

Сапог, между прочим, был на нём тот же самый, подшитый.

На стыке кончался батальон Сотникова и начинался мой отряд. Каждый смотрел в свою сторону, и между ними осталась щель.

В эту щель он и вошёл.

— За мной!

Со мной пошли Ковтун и те два десятка, которые я снял ночью с траверсов.

Мы вошли в ход с тыла.

Первые шаги прошли за минуту.

Потом встали: за поворотом стоял их пулемёт, поставленный в нишу и смотрящий вдоль хода.

— Назад!

Мы отошли на два колена. Я крикнул по-немецки: оружие бросить. Мне не ответили.

Ковтун снял шинель, свернул её вдвое и бросил из-за угла — не гранату, шинель.

По ней ударили. Одной очередью, короткой.

— Второй номер меняет ленту, — сказал Ковтун и пошёл.

Он прошёл, покуда меняли ленту, и бросил гранату в нишу.

Ковтун шёл первым: только он умел на слух понять, есть ли за поворотом человек.

Я крикнул ещё раз, и на этот раз мне ответили: из-за поворота бросили гранату.

Она легла между нами и не разорвалась.

Мы взяли этот поворот через минуту.

Немцев в щели было около тридцати. Ушла треть.

Вечером стык был наш, и левый бок был наш, и правый — наполовину.

* * *

Подполковник Загряжский из штаба дивизии приехал в полдень, когда мы ещё выносили убитых.

Он приехал чистый, выбритый, верхом — человек в пальто среди мокрых шинелей.

Он привёз приказ.

Приказ был короткий и, если читать его в штабе, разумный: во исполнение общего распоряжения о прекращении наступления надлежит выровнять линию по фронту, для чего атаковать германский фланг у выступа завтра на рассвете, после часовой артиллерийской подготовки, силами батальона Сотникова с приданными частями.

— Ваше высокоблагородие, дозвольте вопрос. Кто составлял?

— Штаб дивизии. — Загряжский снял перчатку. — А что?

— Скажите, был ли кто-нибудь из составлявших на этом участке.

— Я был. Двенадцатого числа.

— Двенадцатого здесь стояло другое.

Он посмотрел на меня без вражды, и я понял, что передо мной не дурак и не бумажный человек: он приехал верхом под огонь, чтобы отдать этот приказ лично, а не прислать вестового, и уже за одно это его следовало слушать.