Подать его было некуда.

Без штата у команды не было и некомплекта, а без некомплекта — права требовать людей.

Я сложил лист вчетверо и убрал за обшлаг, и он пролежал там всю дорогу.

Уезжал я первого числа, затемно.

Провожать никто не выходил: не полагается и не заведено. Батальон спал. Часовой у околицы остановил подводу и спросил бумагу.

Я подал. Он посветил фонарём, прочёл по складам, вернул и посторонился.

До узловой добрались второго апреля и сутки простояли у водокачки. Вода дошла до балласта, санитарные летучки шли вне очереди. Я ехал не в полагавшемся классном вагоне, а в теплушке с людьми; Зотов спал, Лыков на остановках проверял буксы.

Полевая почта догнала меня третьего апреля утром, на путях, пачкой в шнурке.

В пачке был печатный циркуляр: испытание формы, которую я писал в декабре, продлено ещё на полгода и разрешено на два направления сверх прежнего. В напечатанной графе стояла фамилия человека, придумавшего графу, — Хлопова, — и я сам два месяца назад настоял, чтобы стояла именно она.

Моего имени в циркуляре не было нигде.

Я прочёл его дважды, оба раза стоя, и убрал.

В той же пачке было её письмо — из госпиталя, в полстраницы.

Жива, там же. Их снимают с места, куда — не сказано, да и не скажут. Раненых с северного направления привезли много, и она их видела. Последней строкой, стояло, что людей ей теперь дают меньше, а раненых — больше, и что пишет она это не для жалобы, а потому, что я всегда спрашиваю.

Он ответил коротко и больше к этому не возвращался.

Жив. Перевожусь на другой фронт. И — то единственное, ради чего письмо вообще имело смысл писать: новый адрес полевой почты, чтобы строка дошла.

Адрес я вывел разборчиво, печатными буквами, потому что скоропись меня уже один раз подвела. Письмо ушло с той же почтой.

Руднев приехал на станцию в тот же день, к отходу, и вышел ко мне не в помещение, а прямо к составу — в шинели, без папки, и стоял на шпалах, и в помещение не пошёл.

Он не поздравлял.

Он спросил, всё ли получено, и, услышав, что всё, спросил второе — подано ли требование.

— Составлено. Подать некуда: штата нет.

— Знаю. — Он посмотрел вдоль состава, туда, где Зотов заводил в теплушку последнее наше имущество. — Тех слов, что я сказал вам в марте, в этой бумаге нет. Заметили?

— Заметил.

— Хорошо, что заметили сами. Объяснять пришлось бы дольше.

Он повернулся ко мне.

— Штат вам будет. Не по мере возможности — по расписанию. Требование ваше подадите там и по нему получите.

Больше он ничего не прибавил, и второго раза он никогда не обещал.

Он ушёл к автомобилю, не оборачиваясь.