— Оставаться вам тут, — сказал я. — До распоряжения.

— До какого, ваше благородие?

— До моего. Когда у меня будет, чем вас затребовать, я вас затребую.

Он подумал над этим дольше, чем такая простая вещь того стоила, и ответил не про себя, а про дело, как отвечал всегда.

— Земля везде разная, — сказал он. — Я тутошнюю выучил, а там сызнова. Вы это в бумаге-то отметьте, а то запишут в стрелки́, и буду я стрелять, чего сроду не умел.

Я записал в книжку: шахтёр, крепление.

Второй столбец начинался заново, и начинался он с человека, которого мне ещё предстояло выпрашивать.

Дорога на юг, к прежней полосе, заняла двое суток вместо одних. Она теперь шла далеко в сторону, обходя разбитый мост.

Батальон я сдавал тридцатого марта, и сдавал его с полудня до темноты, но людей недоставало почти четверти.

Дёгтев подошёл ко мне в пятом часу, когда мы считали лопаты, и подошёл не прощаться.

Он подал мне промер: сколько воды прибыло за неделю на нашей прежней полосе, сколько досок ушло на настил, сколько осталось. Глядел он при этом в переносицу, как глядел всегда, и докладывал человеку, который ему уже полдня как не начальник.

Я записал промер в книжку, хотя записывать его мне было решительно некуда.

— Табличку не отдам, — сказал он под конец. — Она у меня одна и при воде нужна.

— Не отдавайте.

Сорока за весь день сказал одну фразу, и сказал её у котлов.

— Хитро выходит, ваше благородие: котёл сдаём, а хлебать из него будем те же самые.

Ерошка был при лошадях.

Он был при них всё то время, что мы их считали, и работал так, что его нельзя было не увидеть: подводил, придерживал, обходил кругом. Ко мне он не подошёл ни разу и ни разу не оказался ко мне лицом.

Я его не окликнул.

В графе «сдал» против конской ведомости стоял его почерк — крупный, с нажимом, с завитком на «Е», — и это было всё, что он мне сказал за этот день.

Ольшанский расписался в последней описи уже при фонаре и, не поднимая головы, сказал:

— Я это вам говорил в январе и повторил в феврале. Повторять больше не стану.

Он закрыл опись и придавил её ладонью.

— Полосу я приму.

Наутро мы занялись бумагами на людей.

Их было две стопки, и лежали они отдельно, потому что дела за ними стояли разные и сроки разные.

Он служил давно и помнил ещё довоенные порядки.

В наградном листе перечислялось всё: вернулся ли человек, стрелял ли и выполнил ли задачу.

Вторая стопка была за нарочское, и она была свежая.

Первым сверху лежал Туров.

Ответ был короткий.

Писарь сказал, что за такое дают редко: нет ни атаки, ни рукопашной, ни знамени.

— Знамени нет, — согласился я. — Есть двое суток, которые мы простояли по его счёту.