Третьим — отправить в распоряжение штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта.

Я прочёл лист дважды и на второй раз искал уже не то, что в нём есть.

Я искал то, чего в нём нет. Несколько дней назад этот участок считали спокойным, но в этом листе такой формулы не было.

Он повторил вопрос, будто первого ответа не услышал.

— Расписались?

— Ещё нет.

— Так расписывайтесь, капитан. У меня в двенадцать увозят стол.

Я расписался, и он спрятал лист обратно в папку, и вынул оттуда другой — выписку, которую и отдал.

— Оригинал пойдёт по команде. Вам — это. И литер. Явиться к пятнадцатому.

— Пятнадцатое — это с дорогой?

— Пятнадцатое — это пятнадцатое. Дорога ваша забота.

Запаса должно было хватить на несколько дней.

— Что даёт мне третий параграф на деле? — спросил я. — Кроме дороги.

Шабанов на секунду задумался, соображая, много ли времени у него на объяснение, и решил, что нисколько.

— Печать. Своё хозяйство. Требования подавать прямо, минуя полк. Аттестации и представления на своих людей подписывать самому. — Он помолчал. — Чина не даёт. Вы капитан и останетесь капитаном, старшинство ноябрьское.

— Я не спрашивал про чин.

— Все спрашивают. Даже те, кто не спрашивал.

Про представления он сказал в дверях, уже отвернувшись, и сказал тем тоном, каким сообщают о деле, вышедшем из рук.

Листы отправили недавно и ответа ещё не получили. В двух графах стояли разные числа, и оба назывались наличным составом. Фамилия рядом была написана верно. Ту, другую, писарь выдумал только для рубежа.

— Не смотрите так на журнал, — сказал Шабанов. — Пойдёт отсюда, а служить будете там. Бумага дороги не любит.

До полудня я успел обойти всё, что следовало увидеть.

Германец на соседнем направлении второй день ходит на участки, оставленные нами в марте, и берёт их обратно поодиночке, малыми силами и без спешки.

Оттуда, откуда мы ушли, он выходит и занимает.

Оттуда, откуда мы не ушли, он ушёл сам.

К полку я вернулся в сумерки, и Сотников вышел ко мне сам, застёгиваясь на ходу, потому что спал он в это время суток, а не ночью, как все прочие.

Я показал ему лист.

Документ занимал целый лист и объяснял то, что на месте было видно сразу.

— Особая команда, — сказал он. — Штата у неё, разумеется, нет.

— Нет.

— Стало быть, вам будут давать по мере возможности.

— В бумаге этого не написано.

Он посмотрел на меня, и в лице у него шевельнулось что-то похожее на интерес, чего я за эти дни не видел ни разу.

— Тогда это первая бумага за войну, в которой я такого не читал.

Ковтуна я нашёл у кухни; половина лица у него сошла, и говорил он теперь почти чисто. Фельдшеру он, как я и полагал, не показался.