От дороги до линии шли пешком по разбитому ходу.

По обе стороны двигались тысячи людей, и никто из них не знал, куда идёт соседняя колонна.

В приёмной штаба армии топилась печь. Моя шинель парила у огня, как лошадь.

В приёмной ждали шестеро. Меня вызвали четвёртым, через час с четвертью.

Шабанов принял меня стоя.

На столе у него лежали две ведомости. Моя — и соседнего полка, за тот же срок.

— Садитесь, капитан.

Я свёл всё в одну книжку. Времени на это ушло больше, чем следовало.

Несколько чисел пришлось проверять заново.

— Годных запалов меньше трети, — сказал Ветлугин.

— Как написано. Жестянку утопили в низине. Половина спасённых разбухла.

— И вы это ставите в бумагу.

— Ставлю. Это стоило мне выноса раненых.

Он посмотрел на меня, что-то отметил у себя и стал читать дальше.

Армейская сводка ставила за моим участком «свыше двухсот» германских потерь. В моих листах стояло «до полутора сотен, точного счёта не имею».

— Ваши листы сходятся с довольствием, — сказал Шабанов. — До человека. Ведомость соседей не сходится сама с собой. Потому наверх пойдёт ваш счёт, а не их.

Он положил обе ведомости рядом и накрыл ладонью то место, где были итоги.

Разница составляла около трёх десятков человек.

— А теперь оговорка, капитан. Вам дали роту. Сапёров. Две машины. Бумагу на огонь. — Он поднял ладонь с итогов. — Сколько тут вашей ночи и сколько моей роты, ведомость не делит.

Я раскрыл книжку и положил перед ним.

Приданные у меня были считаны отдельным столбцом с первого дня. Там же, тем же столбцом, стояло: огонь по вызову в ночь на двадцать первое запрошен — отказано, номера нет.

Шабанов прочёл. Смотрел он долго, дольше, чем требует один столбец.

— Сравнение в ваш разбор не пойдёт, — сказал он потом. — Сравнение — бумага армии. Ваша бумага — счёт своего. Возражения?

— Никак нет.

— Предписание на огонь.

Свиридов дал несколько снарядов — столько, сколько мог без отдельного разрешения.

— Ещё одно, — сказал Шабанов. — Ваш выступ в приказе прошёл под чужой фамилией. Видели?

— Видел.

— Поправлять не станем. Бумага ушла. — Он посмотрел на меня коротко. — Возражения?

— Никак нет.

— Правильно. Рубежу всё равно, а вам наука.

Какая наука — он не сказал, и я не спросил.

Уже в дверях Шабанов сказал мне в спину:

— Капитан. Раненых своих навестить не успеете. Гать до вечера, а списки эвакуации в полку.

— Знаю, господин полковник.

Сапоги держались всю дорогу, хотя подмётки уже отходили.

Вечером я сидел в избе полковой канцелярии, при последней свече, и писал вечернее донесение.

Заголовок я вывел по строке приказа: «участок капитана Сиверцева». Чужую опечатку, своей рукой, не останавливаясь. Бумага должна сходиться с бумагой, а не с тем, как правильно.