Станция уходила с последней подводой, и однорукий ефрейтор приданной роты, — подал мне левой же рукой расписку за имущество, бумага без подписи не бумага.

Проволока тянулась по фронту на многие вёрсты, и везде её считали по-разному.

За всю службу я не видел, чтобы два соседних участка считали одно и то же одинаково.

Между этой работой, по вечерам, я писал разбор.

В сводке стояли люди, патроны, гранаты, носилки и вода. Внизу — потери и то, что осталось.

Фамилии я вписал все. Живых — Ковтун, Гнездилов, Туров, Ветлугин, Мозжухин, Зотов — по делу каждого. Мёртвых — Кожина, Кудрявцева, Наливайку — по цене каждого.

На четвёртый день с полковой почтой пришёл пакет.

Это был исполнительный приказ по армии о переходе к обороне, и наш кусок в нём стоял между распоряжением о выдвижении кухонь и распоряжением о сдаче излишков огнеприпасов: линию закрепления на участке капитана Сиверцева считать по занятому рубежу, о состоянии участка доносить дважды в сутки установленным порядком.

Фамилия была не моя. Такого капитана в армии, сколько я знал, не существовало вовсе; существовал чей-то писарь, читавший мою скоропись при плохой свече.

Той же бумагой у меня забирали всё, что давали: рота полкового резерва, сапёрное отделение и телефонная станция возвращались по принадлежности «по миновании надобности». Надобность миновала. Право на огонь по вызову умерло само, без отдельной строки: корректировать этот огонь было некому.

Мозжухин, уходя со своими, прочёл в наряде про доведение окопов до полного профиля и сказал единственную за эти дни шутку:

— Это можно, ваше благородие. Там глубже полного профиля уже налито.

Ночью я просыпался, — тело ждало сдвоенной серии, — лежал, слушал, серии не было, и заснуть заново было работой.

Полк вокруг жил своей жизнью, которая после выступа казалась мне почти мирной: варили, стирали, сушили портянки на кольях бывшего проволочного заграждения, ругались из-за места у огня, и в этой жизни никто не пригибался, проходя открытым местом, и это отличие входило в меня медленнее всего остального.

Вечером мне впервые за две недели дали кипятку. Туров держал кружку левой рукой, и мы выпили его молча, просто потому, что он был горячий.

Через несколько дней часть должна была перейти на новый участок.

Гать была непроезжая. Треть пути я прошёл пешком, по стлани, где вода стояла вровень с досками.

Навстречу шло опоздавшее. Вьюки с имуществом. Сапоги, целыми связками, на плечах. Пополнение, по-зимнему одетое.

Всё это шло к фронту. Фронт стоял. Никто из идущих об этом не спрашивал.