Дальше начиналось то, что руками не передаётся.

Промежутки между германскими сериями росли.

— Низина пристреляна, — сказал я. — Он бьёт по ней по часам, а не по нужде.

— То есть как — по часам?

Два гнезда под бетонными козырьками я показал ему через бойницу, молча. Он посмотрел, подождал пояснения и не получил его.

Зотов сдал машину без единого слова: подвёл поручикова унтера к салазкам, показал рукой, где перекашивает ленту, и отошёл.

Ковтун шёл при носилках сам, сплёвывая розовым, и нести себя не давал.

Своих я развёл до полудня.

Гнездилов — сотниковский, ему и оставаться при своих. Ковтуна, отрядного, я оставил там же, до распоряжения: его команду отсюда по такой воде было не достать, а фельдшер здесь ближе. Ковтуну я велел этому фельдшеру показаться и знал, что он не покажется. Гнездилову не велел ничего: старшим на подноске он был у меня, а здесь ему быть тем, кем поставит его собственный ротный.

— Спасибо не говорю, — сказал я обоим.

К вечеру всех лежачих удалось вынести.

Пленных отправили назад одной партией.

С пленными уехал ящик из-под патронов, полный солдатских писем. Почта не ходила, покуда не прошла вода. Теперь вода прошла всюду, кроме почты, и ящик поехал первым.

Последним я передал поручику то, чего не было ни в какой описи: тетрадный лист со схемой участка, вычерченной от руки, — с промерами воды по ходам на нынешнее утро и с тремя крестами там, где под водой лежали доски. Он взял лист двумя руками.

— Это по какому же ведомству?

— По никакому. Это чтобы ваши люди не тонули первую неделю.

Он сложил лист вчетверо и убрал не в сумку, а за обшлаг, и этим расположил хоть немного меня к себе.

К полудню участок был чужой.

* * *

В первое утро я проснулся оттого, что было слышно капель, наперебой с птичьим щебетанием. Потом человеческий голос на открытом месте — кто-то звал кого-то по имени, в полный рост, не пригибаясь, и никто не одёргивал его и не валил на землю, и я не сразу понял, что так теперь можно.

До штаба добирались долго, меняя подводу на каждом разбитом участке.

Вещи убитых разбирали в пустой риге, при двух фонарях, и писарь вёл опись, раскладывая по кучкам то, что отойдёт семье, то, что вернётся в казну, и то, чему названия в описи не полагалось. В карманах находили то, что всегда находят: письма, огрызки карандашей, крестики, махорку в тряпице, у одного — ложку с процарапанной чужой фамилией, которую писарь, подумав, записал по фамилии владельца кармана. У троих нашли сахар.

Бирки писали чернильным карандашом, послюнив, и на дожде написанное расплывалось, и писарь стал писать дважды — на бирке и в тетради, — чтобы хоть одна запись дожила до сухого места.