Он забился в ловушке с яростью бешеного зверя, бросаясь на невидимые стены, не хаотично, а с целенаправленной яростью загнанного в угол хищника.

Кинжал в его руке вспыхнул, засияв пульсирующим багровым светом.

Я отдёрнул руку.

— Тихо, тихо, капитан, — усмехнулся я. — Не на того напал.

Это был не простой фантом, запертый заклинанием. Моя успокаивающая некромантская энергия для него была не успокоением.

Она была той же самой энергией, из которой были сотканы прутья его тюрьмы. Я не предложил ему покой. Я лишь напомнил ему о его вечной клетке.

Наблюдая за его бешенством, я поставил новый диагноз — слишком долго он был заперт. Призрак десятилетиями мариновался в собственной ярости. Ненависть спрессовалась, сконцентрировалась, превратившись из простой эмоции в само топливо для его существования.

Простым касанием тут не поможешь. Это не пациент, которого можно успокоить. Это гнойный абсцесс, который нужно вскрывать. Стандартный подход бесполезен. Требовалось… хирургическое вмешательство.

Призрак снова начал бушевать в серебряных оковах ловушки. Я наблюдал за ним с отстранённым интересом диагноста, который столкнулся с особо буйным и нетипичным случаем психоза.

— Я ем грунт, — произнёс Костомар, стоя за моим плечом. В его интонации была непривычная нотка, которую можно было бы принять за печаль.

Я слегка повернул голову.

— Что, жалко его? — усмехнулся я. — Профессиональная солидарность? Ты стал слишком чувствительным в этом мире, старый друг. Этот воздух и атмосфера размягчили твою костную натуру.

— Я ем грунт! — возмущённо воскликнул он, выпрямляясь во весь свой двухметровый рост. Звук был похож на резкий, обиженный стук костей.

Я едва сдержал улыбку. Его преданность была абсолютной, и любое предположение, что он может испытывать симпатию к какому-то случайному, хаотичному духу, было тяжким оскорблением его профессиональной гордости главы гвардии.

Затем он немного помялся, суставы в его позвоночнике тихо щёлкнули. Он добавил уже более вкрадчивым, почти заговорщицким тоном:

— Я ем грунт?

Его практичный, военный ум уже перешёл от эмоционального спектакля к оценке потенциального ресурса.

— Сделать его помощником? — перевёл я вслух. — С призраками не всё так просто, Костомар. Они не такие, как ты или Нюхль. Ты — конструкт моей воли, связанный со мной узами магии и верности. Нюхль — призванная сущность, часть моей силы, обретшая форму. Мы — единый механизм. А призраки — это эхо. Осколки личности, прикованные к миру своей собственной незавершённой болью. Они не служат. Они преследуют.