Затем я повернулся к Варваре:

— Варвара Николаевна, поставьте капельницу с десятипроцентной глюкозой. Скорость — сто миллилитров в час. И добавьте в капельницу тиамин — витамин В1, сто миллиграммов. И аскорбиновую кислоту пятьсот миллиграммов, она защитит нейроны от реперфузионного повреждения.

— Есть! — она сразу принялась за дело.

— Каждый час контроль глюкозы! — продолжил я. — Держать на уровне семь-девять ммоль. Если падает — увеличить скорость инфузии. Если растет выше десяти — снизить.

— Понятно!

Граф Бестужев лежал на больничной койке, но взгляд уже обрел привычную властность и холодную расчетливость. Капельница с десятипроцентной глюкозой мерно капала, кардиомонитор отбивал ритм в семьдесят два удара в минуту.

Граф медленно, словно оценивая каждого, провел глазами по собравшимся в палате.

— Слишком много народу, — прохрипел граф, морщась от боли в горле. — Это похоже на консилиум у смертного одра. Я еще не настолько плох, чтобы собирать толпу скорбящих.

— Граф Бестужев, мы должны наблюдать… — начал Рудаков.

— Пирогов, — перебил его граф, не сводя с меня тяжелого взгляда. — Мне нужно поговорить с вами. Наедине.

О, начинается самое интересное. Граф явно хочет обсудить что-то, что не предназначено для ушей медицинского персонала. Наверняка речь пойдет о покушении и его заказчиках.

— Но, ваше сиятельство! — возмутился Рудаков, вытирая вспотевший лоб уже насквозь мокрым платком. — Мы обязаны наблюдать за вашим состоянием! Протокол постреанимационного периода требует постоянного мониторинга витальных функций в первые шесть часов! Это же элементарная безопасность!

— Рудаков, — голос графа стал холодным, как январский ветер. — Вон из палаты. Немедленно.

— Как… как это «вон»? — Рудаков побагровел так, что я испугался за его артериальное давление — минимум сто восемьдесят на сто десять, судя по пульсации височных артерий. — Граф Бестужев, позвольте напомнить, что именно вы лично назначили меня заведующим терапевтическим отделением! Вы сказали тогда, что доверяете мне, как себе!

— И сейчас я вам не доверил бы даже подать стакан воды, не то что мое здоровье, — отрезал граф. — Вы чуть не дали мне умереть своим бездействием и трусостью. Сидели и ждали анализов, пока мой мозг умирал от гипогликемии. Так что убирайтесь, пока я не вызвал охрану и не приказал вышвырнуть вас физически.

— Это… это неблагодарность! — взвизгнул Рудаков, брызгая слюной. — Это оскорбление! Мы спасали вашу жизнь! Мы делали все возможное!

— Вы делали все по протоколу, — граф попытался приподняться на локтях, но сил не хватило, и он упал обратно на подушки. — А протокол в вашем исполнении означал — подождем анализов, пока пациент помирает. Если бы не доктор Пирогов, я был бы уже в морге, а вы писали бы в истории болезни «несмотря на все усилия врачей, пациент скончался от комы неясного генеза». Знакомая формулировка, правда? Так что вон! И не заставляйте меня повторять!