Профессор Карпов деликатно откашлялся, поправил очки:

— Граф, понимаю ваши эмоции, это нормальная реакция после пережитого стресса. Но как врач с сорокалетним стажем, как заведующий кафедрой внутренних болезней, я обязан остаться и проконтролировать…

— Профессор, — граф перевел на него тяжелый взгляд человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись беспрекословно. — С уважением к вашим сединам, научным регалиям и академическим званиям — вон. Это не просьба и не предложение. Это приказ. И он не обсуждается.

Интересно наблюдать, как быстро меняется динамика власти в палате.

Минуту назад эти люди были полубогами в белых халатах, вершителями судеб, решающими — жить пациенту или умереть. Сейчас они просто наемные работники, которых хозяин может выставить за дверь как нашкодивших слуг.

Аристократия есть аристократия — даже в полумертвом состоянии граф излучает власть.

В этот момент в разговор вмешалась Анна. Из рыдающей испуганной девочки она превратилась обратно в железную леди, истинную дочь своего отца:

— Все вон! — скомандовала она тоном полковника на плацу. — Немедленно! Все! Марш отсюда! Папе нужен покой и конфиденциальность!

— Но медицинское наблюдение… — робко попыталась возразить старшая медсестра, женщина лет пятидесяти с добрым лицом.

— Доктор Пирогов обеспечит все необходимое наблюдение, — отрезала Анна, и в ее голосе зазвучали стальные нотки. — Он спас папе жизнь, он и будет наблюдать. А теперь — вон! Все! Кроме Пирогова, разумеется. У вас десять секунд, чтобы покинуть палату. Девять… восемь…

Рудаков первым бросился к двери, бормоча себе под нос что-то про неблагодарность пациентов и нарушение субординации.

Профессор Карпов вышел с достоинством, сохраняя невозмутимое выражение лица, но я заметил, как дрогнул уголок его рта — признак подавленного раздражения.

Медсестры засеменили следом, младшая что-то быстро шептала старшей.

Варвара задержалась у двери. Медленно повернулась, посмотрела на меня, потом на Анну — оценивающе, как смотрят на соперницу.

Потом снова взглянула на меня. Ее лицо на мгновение исказилось гримасой — смесь ревности, обиды и плохо скрываемой злости. Она закусила нижнюю губу так сильно, что та побелела от недостатка кровообращения.

О, женская ревность во всей красе. Варвара явно рассчитывала на продолжение наших отношений после того памятного инцидента в морге.

Только мне это совершенно не нужно — у меня проклятие вместо сердца и некромантия вместо хобби.

— Варвара Николаевна, вы тоже, пожалуйста, — мягко сказал я, стараясь не провоцировать скандал. — Я позову, если понадобится медицинская помощь. Обещаю.