— Меня это полностью устраивает. Потому что в своем проекте я уверен абсолютно, — я позволил себе легкую, уверенную улыбку.

И началась кропотливая, нервная работа. Да, я сильно рисковал. Довериться устному обещанию, которое Шедловский дал мне сгоряча, в пылу спора, было безумием по меркам моего времени. Однако здесь, в конце девятнадцатого века, высшее общество и крупное купечество все еще болезненно придерживались данного слова. Понятие чести еще имело вес и конвертировалось в золото. Впрочем, другого выбора у меня всё равно не было.

— Для начала предлагаю внедрить вот это, — сказал я, расстегивая пуговицу пиджака.

Я извлек из внутреннего кармана сложенный вчетверо, хрусткий лист плотной бумаги и развернул его на зеленом сукне стола.

— У меня в тайнике лежат полные, детальные чертежи с расчетами нагрузок. Это — лишь концептуальный набросок, чтобы вы в целом уловили суть механики. А уже потом я принесу готовые синьки с точными допусками. — Я ткнул пальцем в центр схемы. — Благодаря этому узлу паровозы смогут повысить тяговое усилие на те самые тридцать-сорок процентов. И тогда… Тогда мы сможем цеплять к ним не эти хлипкие деревянные коробки, а тяжелые, цельнометаллические вагоны. А это — принципиально иной уровень устойчивости на рельсах. И абсолютная безопасность для пассажиров.

— Любопытно… — протянул Шедловский.

Он поспешно нацепил на нос очки в тонкой золотой оправе и буквально впялился в чертеж, близоруко щурясь. Всего лишь один листок бумаги. Но такой, который при грамотном подходе способен принести своим владельцам ворох других бумаг — с разными номиналами, но неизменно хрустящих, с вензелями Государственного банка.

Домой я возвращался в приподнятом настроении. Почти всю смену, забыв о времени и обеде, мы провели в кабинете Николая Ивановича, склонившись над ватманами. Мы чертили, спорили до хрипоты, перечеркивали неудачные узлы, тут же прикидывая технологию сборки. Это было не просто познавательно — для меня это стало настоящим глотком свежего воздуха.

Я снова окунулся в ту самую стихию инженерного творчества, которая составляла основу моей прошлой жизни. Я снова чувствовал ту забытую уверенность в том, что мои идеи действительно нужны. Как когда-то, в далеком (или, вернее, будущем) Советском Союзе, я верил, что мое рационализаторское предложение будет внедрено в производство и поможет стране шагнуть вперед.

Да, я прекрасно понимал, что по сути своей я плагиатчик. Что я бесцеремонно краду чужие идеи из своего времени. Но совесть молчала. Если в этом времени нет патента на то, что я предлагаю — значит, нечего и рефлексировать. Скорее всего, я просто опередил историю на десяток-другой лет. Украл хлеб у тех изобретателей, которые в самом начале грядущего двадцатого века должны были своими потом и кровью внедрять эти новшества. Пожалуй, исключение составляла лишь одна, до смешного простая деталь.