— А что, если я скажу вам, Николай Иванович, — я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза, — что мощность существующих паровозов и их паровых машин можно увеличить на сорок процентов? Без изменения габаритов котла.

Шедловский хмыкнул.

— Я скажу, что ты знатный выдумщик и сказитель русских народных сказок. И что это физически невозможно. — Он сначала снисходительно улыбнулся, но, наткнувшись на мой совершенно серьезный, холодный взгляд, мгновенно стер улыбку с лица. — Но дерзай. Продолжай удивлять.

— Сперва, — я не спешил лезть в карман, — пока я не стал доставать чертежи и показывать то, что принесет любой английской компании баснословную прибыль, а любому российскому заводу, осилившему производство, еще и мировую славу… Я попросил бы вас об одолжении. Проведите на заводе один управленческий эксперимент.

— Ну! — Шедловский нетерпеливо побарабанил пальцами по сукну. — Не томи, говори как есть! Столь условий напридумал, что одним больше… Я вот подумаю, не выгнать ли тебя взашей.

— Десятичасовой рабочий день. В который уже включены полчаса на полноценный обед.

Начальник завода откинулся в кресле так резко, что оно жалобно скрипнуло.

— Нет, ну прав был Мальцев! Как пить дать прав! — взорвался он. — Называл же он тебя народовольцем! Или этим… как их там… марксистом-бунтовщиком!

— Да при чем здесь марксизм или народовольцы? — я досадливо поморщился. — Дело исключительно в математике и рациональности. Вы сами пройдитесь по цехам. Примерно треть всего рабочего времени мужики просто стоят. Курят в сторонке, болтают или вовсе сидят возле станков, выполнив денную норму. Больше они ничего не делают, но при этом к вечеру еле волочат ноги от усталости — потому что торчат в цеху по четырнадцать часов! Так почему бы не урезать смену, но заставить их работать интенсивнее, без перекуров? А потом, когда завод получит сверхприбыль от выросшей выработки, организовать для них рабочий клуб или избу-читальню. Да никакие марксисты с их прокламациями не приживутся на заводе, где хозяин относится к мастеровым не как к скоту, а как к людям!

Николай Иванович долго молчал, тяжело дыша и глядя на меня со смесью раздражения и какого-то странного, почти суеверного уважения.

— И вот только у меня исчезают какие-либо сомнения на твой счет, Прохор, — глухо, с расстановкой произнес он, — как ты снова делаешь всё, чтобы я начал в тебе сомневаться.

Он потер лицо широкой ладонью, собираясь с мыслями.

— Давай так. Если я сейчас действительно увижу на бумаге, что твой «Царь-поезд» — это не мальчишеская фантазия, а строго реализуемый технический проект… То мы попробуем провести твой эксперимент с графиком в одном из малых цехов. На это я полномочия имею. Но заруби себе на носу: если я пойму, что ты всё это выдумал или что эти идеи не дотягивают до уровня сцепки, то никаких поблажек больше не будет. И даже разговаривать с тобой я впредь не стану. Пойдешь обратно в цех гайки крутить.