Так что я был почти уверен в мотивах, которые сейчас ею двигали. С одной стороны — уязвленное тщеславие. Оно, может, и забилось куда-то на самые глухие задворки её души, но всё ещё существовало и в любой момент могло взять верх. А с другой — голый, прагматичный здравый смысл. В конце концов, она вполне могла цинично надеяться на то, что Буримов, испугавшись огласки, захочет пресечь скандал на корню и сам предложит ей немало денег за молчание.

Моими стараниями этот скот уже постепенно оказывался вне нормального общества. Он становился словно прокаженный, хотя вокруг, как мухи на мед, всё ещё крутились те, кто хотел сыграть на его положении и продолжал по привычке лебезить перед человеком, имеющим много денег.

Но я понимал: если в этот разгорающийся костер сейчас не добавить сухих дров, или, говоря проще, не плеснуть бензинчику, то пламя очень скоро затухнет, и все мои труды пойдут прахом. А вот эта мадам, которой пьяный Буримов когда-то сломал ногу — да так страшно, что кость не срослась нормальным образом, навсегда превратив её в хромую калеку, — она может стать моим главным оружием. Она поможет сделать Буримова окончательным изгоем в публичном пространстве.

Я даже не рассчитывал на то, что получится упечь его глубоко и надолго в острог. У таких всегда хватит золота, чтобы откупиться от судейских. Но вот имя… Я сознательно, методично направлял все свои удары именно на то, чтобы опорочить его репутацию окончательно и бесповоротно.

Чтобы ни один уважающий себя делец в городе больше не захотел иметь с ним никаких коммерческих отношений. Для него это означало полный крах. Вся его финансовая и торговая империя рухнет, как карточный домик, когда от него начнут стремительно уходить партнеры, когда на бирже он станет абсолютно нерукопожатным. Нынешнее купечество — народ суровый: слово своё они держат крепко, а за честь и деловое имя пекутся порой куда больше, чем спесивые дворяне.

Мы находились в огромном, мрачном бараке. Его нутро было условно разделено на «комнаты» лишь тяжелыми, плотными тканями, зачастую замусоленными и протёртыми до дыр. Вот такое вот убогое зонирование откровенно гнилого строения. Глядя на эти щелястые стены, я даже ума не мог приложить, как это убожество вообще может отапливаться в зимний период. Ну а поглядеть на то, куда ходят в туалет… Ужасное место.

Для меня эта картина стала наглядной, бьющей по глазам демонстрацией того, как ещё хуже могут жить люди. И это служило отличной дополнительной мотивацией: не терять хватку, стиснуть зубы и не переставать зарабатывать деньги. Только так я мог сохранить возможность снимать своё новое жилище — относительно добротный дом в три комнаты, где можно было даже обустроить небольшую отдельную спальню. Как по мне, на данный момент это был предел мечтаний для моего семейства.