Между прочим, скоро они должны были приехать. Мать недавно прислала письмо, в котором даже не намекала, а говорила прямым текстом: жить у родственников без каких-либо серьёзных средств стало крайне затруднительно. Она писала, что если я пришлю хотя бы несколько рублей, то именно эти деньги смогут на пару дней вновь зажечь «пожар теплых родственных отношений».

Но смысла посылать деньги я не видел. Тем более, время сейчас такое, что мгновенно их не переведешь. А вот то, что за эти средства они могут приехать ко мне — посчитал вполне разумным выходом. Хватит им скитаться.

Те деньги, что у меня водились, я пустил в оборот. Можно сказать, даже нанял себе личную охрану: по крайней мере, могучий Степан и ещё трое крепких рабочих за вполне символическую, по моему мнению, сумму согласились помогать тем ребятам, которые в моей растущей банде хоть чего-то стоили как реальные бойцы.

Мои размышления прервал звук. Где-то совсем рядом, буквально в четырёх-пяти метрах за грязной занавеской, начала ритмично и хрипло постанывать женщина. Вертеп, да и только.

— Ты хоть понимаешь, что тебя ждет? — спросил я, переходя на едва различимый шепот.

Я уже прекрасно понимал, что в этом клоповнике нас могут подслушать. Барак обладал какой-то дьявольской акустикой: казалось, если чихнут в одном конце этого длинного коридора, на другом конце люди проснутся от грохота. Это было поистине ужасное, смрадное помещение, чьи гнилые стены физически давили на психику, высасывая из людей последние остатки воли.

Агриппина сразу поняла, на что я намекаю, еще когда я только пришел к ней, даже не начинал предметного разговора. Мы ведь, по сути, уже обсуждали ее положение. Она дошла до такой степени отчаяния, что была готова даже торговать собственным телом, пойти на панель, лишь бы не сдохнуть с голоду. Но крошечный ребенок, сутками не слезающий с материнских рук, не позволял ей сделать даже этого. Помогать ей было некому, все отвернулись. Это было самое настоящее, беспросветное дно.

— Мне уже всё равно, что станет со мной. Но мой сын… он должен жить, — ее голос дрогнул, но в глазах блеснула лихорадочная решимость. — И я не знаю, какую клятву с тебя взять, чтобы это было именно так.

— Я даю тебе слово, — твердо и решительно произнес я, глядя прямо в ее впалые глаза.

Хотя где-то глубоко внутри ворохнулась совесть: да, я немного обманывал эту раздавленную женщину. Обеспечить её полную безопасность будет чертовски сложно. Как только она откроет рот — да ещё и публично, подтверждая каждое слово из тех скандальных листовок, — она тут же превратится в живую мишень для Буримова. А организовать для одинокой хромой калеки «несчастный случай», когда рядом не окажется охраны, для такого влиятельного ублюдка — плевое дело.