— Разве у вашего ведомства было мало возможностей, чтобы отправить эту скотину на каторгу? И без того, что я начну заявления писать? Что изменится? — с откровенным упреком процедил я. — Кому в этом городе еще непонятно, что это именно он убил своего тестя? И кому непонятно, почему его жена так напугана, что добровольно пошла в монастырь и готова принять постриг? Лишь бы не болтаться под ногами у этого, как вы сами изволили выразиться, отъявленного негодяя!

Было видно, что мои хлесткие слова били не в бровь, а прямо в глаз. По всей видимости, эта неприглядная правда настолько сильно ущемляла чувство офицерского достоинства и честь этого человека, что жандарм сглотнул и тяжело опустил глаза.

— Если бы ты знал, сколько всего мне помешало закончить то расследование… — глухо, сквозь зубы произнес он, признавая свое бессилие перед системой.

Я лишь криво усмехнулся. Разговор складывался удачно. Затем я бросил быстрый взгляд на своих охранников, которые уже начинали явно нервничать от долгой заминки. Но больше всего меня беспокоила Агриппина: она сжимала ребенка и топталась на месте с таким видом, будто прямо сейчас сорвется, развернется и убежит обратно в спасительную темноту барака, передумав ввязываться в эту смертельную игру.

— Сказать, что именно тогда произошло? — я пристально посмотрел в глаза жандарму. — Вам просто не дали его взять. Ударили по рукам. Хотя вы прекрасно вели то расследование, и, скорее всего, делали это честно и непредвзято. И это делает вам огромную честь. Именно поэтому вы сейчас здесь, у этого клоповника. Вы просто не смогли успокоиться. Не захотели отдавать свою офицерскую, дворянскую честь на заклание продажному начальству.

Жаров горько, криво усмехнулся.

— Я так понимаю, что ты, Прохор, решил теперь сам в одиночку бороться против всего зла в этом мире? — с легкой издевкой произнес он. — Не возомнил ли ты себя единственным праведником и спасителем нашего города?

— Он убил моего отца, — мой голос прозвучал глухо, но тяжело, как падающие камни. — Вернее, курок спустил тот сбежавший ублюдок, которого до сих пор никто даже не думает искать — Эраст Никитич. Но всё это дерьмо началось именно с Буримова. Если даже не с самого Мальцева.

Глаза жандарма резко расширились. Услышав последнюю фамилию, он даже непроизвольно отшатнулся на полшага.

— Но ты уж огульно всех в злодействах не обвиняй… — забормотал он.

Даже этот человек, казавшийся мне еще минуту назад примером честности и несгибаемой принципиальности, откровенно спасовал перед мрачной тенью всесильного Мальцева. Он заметно замялся, вмиг растеряв весь свой обличительный пыл.