— Алиса? Ты там? — голос Ленки. — Я вернулась. У тебя все нормально?
Я не могла ответить. Голос не слушался.
— Алиса? — Ленка постучала сильнее. — Открой, пожалуйста. Ты меня пугаешь.
Я встала. Ноги не слушались. Открыла дверь.
Ленка стояла с пакетами в руках и смотрела на меня. Увидела мое лицо — красное, опухшее, мокрое от слез. Увидела тесты в моих руках.
Пакеты упали на пол. Продукты рассыпались.
— Алиса… — выдохнула она.
Я протянула ей тесты. Она взяла, посмотрела.
— Охренеть, — прошептала она. — Охренеть.
Я молчала.
— Это точно? — спросила она. — Может, ошибка?
— Три штуки, — мой голос звучал глухо, будто издалека. — Три положительных.
Ленка села на кровать. Я села рядом.
Мы молчали долго. Очень долго.
— Что будешь делать? — спросила Ленка наконец.
— Не знаю, — ответила я. — Совсем не знаю.
— Врачу показаться надо. Подтвердить. И там уже…
— Лен, — перебила я. — Я не могу. Не могу думать об этом. Вообще ни о чем не могу.
— Понимаю.
Она обняла меня. Крепко, как в детстве, когда я падала с велосипеда и разбивала коленки. Тогда мама обнимала так же — крепко, надежно, защищая от всего мира.
Я уткнулась ей в плечо и зарыдала снова.
Ленка гладила меня по голове и молчала. Она не говорила «все будет хорошо», потому что мы обе знали: не факт. Она не говорила «ты справишься», потому что это слишком банально. Она просто была рядом.
А это было единственное, что мне было нужно.
Ночь
Ленка уснула. Я сидела на подоконнике и смотрела на огни Москвы.
За этими окнами — люди. Они живут, любят, смеются. У них есть будущее. А у меня?
Я положила руку на живот. Плоский, как всегда. Ничего не чувствуется. Но внутри уже кто-то есть. Маленький. Беспомощный. Который не просил, чтобы его зачали в такой грязи.
Ребенок мажора, который меня уничтожил.
Я не помню, как вышла из комнаты.
Я тихо оделась, выскользнула в коридор и пошла наверх.
Наверх — это на крышу.
В нашей общаге был пожарный выход на последнем этаже. Студенты иногда тайком пробирались туда, чтобы курить или смотреть на звезды. Никто не знал, что я тоже туда ходила. В хорошие дни, когда мне было одиноко, я поднималась сюда и смотрела на Москву.
Сегодня Москва была равнодушна.
Морозный ветер бил в лицо, развевал волосы. Я подошла к самому краю, туда, где низкое ограждение почти не защищало. Внизу — темнота, огни редких машин, чья-то жизнь.
Я смотрела вниз и чувствовала странное спокойствие.
Всего один шаг.
Один маленький шаг — и вся эта боль закончится. Не будет больше шепотков за спиной, грязных комментариев, не будет его равнодушного лица, не будет этой пустоты внутри. Не будет ребенка, который напоминает о предательстве.