А пока — вот она, жизнь! Живи и наслаждайся вторым шансом. Проблема только в том, что я не знал, как это делать — просто жить. Не умел.

— Леха, ты что в наших краях делаешь? — хрипловатый знакомый голос вырвал меня из задумчивости.

На ловца, как говорится, и зверь!

— Здорово, Кузьмич!

Я мысленно выматерился: да забудь ты уже, что тебе полтинник! Двадцать тебе, двадцать! Уважительно нужно к старшим, на вы и по имени-отчеству.

Но Сидор Кузьмич на мое панибратство не обратил никакого внимания.

— Ты откуда?

Мичман сидел на скамье возле дома и что-то строгал.

— Да так, гуляю, в библиотеке вот был, разузнал кое-что… Хотел с тобой посоветоваться.

— Ну, раз хотел, вот он я, советуйся, — Кузьмич подвинулся, освобождая место рядом с собой.

— Что стругаешь? — и опять прокол, но мой непосредственный пляжный начальник то ли не замечал, что я ему тыкаю, то ли ему было глубоко наплевать. Перед морем все равны. А кто равнее, тот долго не живет.

— Да вот, свистульки внукам делаю, — грубоватое морщинистое мужское лицо расправилось и даже как будто посветлело. — Двое их у меня, скоро в гости приедут. Так, а ты чего хотел-то?

— Тут, понимаешь, какое дело, Кузьмич…

Я замялся, не зная, как подступиться к интересующему меня вопросу. Вся эта история с грядущим наводнением вдруг показалась мне несусветной чушью. Если это и правда моя миссия, то как-то слишком мелко и незначительно, что ли. С другой стороны, может, в этом мое предназначение, спасти кого-то важного, кто утонет в этом году? Например, будущего президента.

Я едва не заржал в голос, представив, как вытаскиваю из пляжного домика товарища, а он потом называет мне свое имя. М-да… Книжки, что ли, начать писать с такой-то бурной фантазией.

— Так чего хотел-то? — ловко орудуя ножичком, спросил Кузьмич.

— Да понимаешь, Кузьмич, был я в библиотеке, изучал, так сказать, советские газеты от нечего делать. И вот какую штуку обнаружил…

Я приподнялся, вытащил помятую тетрадку из кармана штанов, разгладил на коленке и протянул мичману. Сидор Кузьмич неторопливо отложил недоделанную свистульку и инструмент, вытер руки чистой тряпочкой, лежащей рядом на скамейке, и только после этого взял мои записи.

Листал он долго, читал вдумчиво, хмуря брови и шевеля губами, периодически хмыкал и бурчал: «Ишь ты, голова!» Я слушал и радовался, как мальчишка. Давненько меня не посещало такое чувство. Словно отец похвалил за впервые выигранную шахматную партию.

— Ну, что я тебе могу сказать, Алексей, — закрывая и возвращая мне тетрадку, сказал Кузьмич. — Ты молоток, паря. Верно все просчитал, прикинул. Меняется ветер, меняется. На южак погоду тянет. А дальше как повезет. Крутанет против часовой стрелки, и все, накроет нас медным тазом. Да только поделать мы с тобой ничегошеньки сейчас не сможем. По факту все, паря, по факту…