Соколовский залпом выпил, глянул на командира мгновенно покрасневшими глазами. Засопел. Гюнтер протянул ему кусок колбасы, но доктор упрямо покачал головой.

— Нет... хочу напиться... Командир, вас словно не беспокоит состояние Лючии...

— Беспокоит, — возразил Валентин. — Умеренно. Меня куда больше беспокоит состояние Мегер.

— Но она в порядке! — воскликнул Лев.

— Думаете? Ракс предупредили, что самые серьёзные проблемы с памятью будут у Лючии и Анны. Что случилось с Лючией, мы видим. А вот что случилось с Анной, пока что нет.

Доктор и оружейник переглянулись.

— Что ж всё так плохо-то... — сказал Лев. — Я забыл жену и гимн... Валентин какие-то мелочи из детства... Лючия треть жизни... Мегер — не пойми что... Гюнтер, ну ты хоть что-нибудь забыл? А?

Вальц вздохнул.

— Если вам от этого будет легче, доктор.

— Ну, ну! — подбодрил его Лев.

— Я пересмотрел все фотографии, видео, выписал все события своей жизни, прошёл профессиональные тесты, просмотрел медицинскую карту...

— Ну?

— В детстве у меня был энурез. Даже в школьные годы. Ну, так бывает у детей.

— Конечно же, бывает, — кивнул Соколовский.

— В медкарте сказано, что я сильно комплексовал по этому поводу. Психолог даже отметил, что выбор воинственной профессии мог быть связан с детским комплексом.

— И?

— Не припоминаю ни одного такого конфуза, хотя детство помню прекрасно.

— O kurwa[6]! — сказал Соколовский с завистью.

— Везунчик, — согласился Валентин.

И посмотрел на дверь.

Его очень тревожило, что именно могла забыть Мегер. Если у мастер-пилота пострадали профессиональные навыки, то их невесёлая ситуация могла ещё больше ухудшиться.

Для Алекса космос был не таким, как для Тедди. Не таким, как для Горчакова или Хофмайстера. Даже не таким, как для Анны Мегер, с её частично заслуженной репутацией гениального пилота.

Алекс чувствовал космос иначе. Пространства и расстояния — для него разница между световым месяцем и световым годом не была абстракцией (в общем-то для хрупкого человеческого организма и то, и другое равно бесконечности), а плывущие в Галактике звёзды казались частями механических часов, где раскручивание пружины приводит в понятное и предсказуемое движение десятки и сотни зубчатых колёсиков. Он держал в памяти тысячи звёздных систем, так или иначе влияющих на трассу корабля — а в случае необходимости мог разложить каждую систему на отдельные центры масс и векторы движений. Ядро Галактики, та самая пружина часового механизма, могло быть абстракцией, а могло превратиться в сложную гравитационную кляксу, совершенно разную при взгляде от каждой звезды. Водовороты гравитационных колодцев чёрных дыр, призрачные полотнища туманностей, волны пульсаров — всё это жило в его мозгу как динамическая объёмная картина, к тому же совершенно разная в каждой точке евклидова пространства — и вне его.