— Патко.
— Да?
— Ты шутишь?
— In, — ответил он, и я понял, что проклятье уже перестало действовать.
Прошло несколько недель пути
Мы стояли под деревянными воротами, опираясь друг на друга и, что, возможно, куда важнее — лбами в створку. Изможденные, грязные, уставшие, пахнущие так, что порой луговые зайцы задыхались в своих норах при нашем приближении, мы по очереди хрипели вверх. Куда-то туда, где за заостренными бревнами угадывалось что-то живое. Я хрипел на ломаном Унладе (как назывался местный язык ). Патко просто хрипел.
Створка дрогнула.
Узкая калитка в воротах подалась внутрь, и мы, потеряв опору, повалились следом, шлепнувшись лицами в утоптанную землю чужого двора.
— Воды… — взмолился я, глотая потрескавшимися губами дорожную пыль.
— Naeloea… — простонал рядом Патко.
Он просил еды.
Глава 21 Деревня
прим.автора: из-за технической ситуации, вы могли пропустить последнюю (19ую) главу 1го тома.
Я никогда особо не страдал проблемами жаворонков или сов. Мне всегда было достаточно выбрать свою норму в семь часов сна, не привязываясь к тому, в темное или светлое время суток я засыпал. Старшие знакомые связывали это с возрастом, но, понятное дело, проверить на деле их теорию у меня возможности не представлялось ввиду пусть и релятивизма времени, но релятивизма относительно меня.
К чему подобное вступление?
Просыпаться с первыми петухами, возможно, и отдает романтичностью пасторали, но обычно в книгах к ним прилагаются нежные женские руки. После утомительного путешествия изнеможенный герой, оказавшись в новом для себя обществе, теряет сознание от усталости и просыпается от того, что за ним ухаживают прелестные девы.
Так что не поймите меня превратно. Открывая глаза, попутно чувствуя, как по моей левой руке ползут чьи-то весьма мягкие пальцы, я ожидал увидеть все что угодно, кроме любопытствующего лица Патко.
— Твою мать! — воскликнул я от неожиданности (и, может, из-за разбитых надежд) и, путаясь в простынях, свалился с кровати.
За окном, весьма старательно, но все равно слегка неровно врубленном в чуть покосившиеся бревна с проложенным в щелях войлоком, пробивалось солнце. Я лежал на дощатом полу, устланном мягкой циновкой, и смотрел на петуха, сидевшего на заборе. Тот повернул ко мне свою узкую голову с хохолком, еще раз крикнул и спрыгнул вниз, тут же исчезнув за соседним домом. Именно домом, а не избой.
Каменный первый этаж был даже облицован чем-то вроде штукатурки, и только второй щеголял бревнами, но куда более ухоженными и аккуратно сложенными, чем те, что я наблюдал изнутри.