Косма потянулась к моей ноге, по-хозяйски обвилась вокруг лодыжки и поползла вверх, устраиваясь привычным грузом на плече.

— Раз уж ты совершила это варварство, — проворчала она, — изволь хотя бы спускаться по мне аккуратно. Я живая, вдруг ты забыла. И вообще, золото царапается.

— Ты — нежить.

— А кто будет выпендриваться, тот останется в башне.

— Ладно-ладно, но ты не золото. Что за тебя купишь?

— Просто надо уметь торговаться.

Я хмыкнула. У Космы было потрясающее умение одной фразой оскорбить себя, меня и весь мир, ухитрившись при этом остаться совершенно довольной.

Подойдя к окну, я шумно выдохнула. Далеко-далеко внизу, под седым утренним туманом, темнел лес. Башня стояла на скале, и нормальной двери тут не имелось. Морана входила и выходила через зеркало, а мне зеркала были заказаны. Восемнадцать лет один и тот же вид: лес, скала, вороны и розы.

И, конечно, Морана с пустыми глазами и теплой улыбкой, которая никогда не доходила до этих глаз. Она садилась напротив, брала меня за руки, перебирала мои волосы и тянула… силу.

Я не знала названия этому, пока подслушанный разговор не сложился в картинку. Знаю только, что я для нее как батарейка, которой любящая мамочка подзаряжала себя каждую неделю. Была ли она моей настоящей матерью? Нет, конечно. Но, по ее словам, родители умерли, а она забрала к себе несчастное дитя.

Самое смешное… я ведь долго думала, что это любовь. Что женщина, запершая ребенка в башне без двери, делает это от большой и страшной нежности.

— Мир такой злой, золотце, — говорила она. — Сожрет сразу, только я тебя и берегу.

А потом приходила и брала свое.

Зато кое-что интересное я заметила позже. Однажды, когда Морана тянула особенно жадно, у нее на пальце треснул и осыпался прахом старый перстень с камнем. Дорогой, наговоренный, с защитой от всякой пакости. Рассыпался от одного моего прикосновения, как сухой лист.

Тогда-то Косма и объяснила мне, что во мне… ну, нет волшебства. А как бы наоборот — дыра. Чары рядом со мной гаснут и рвутся. Морана научилась забирать мою силу себе на пользу. А раз она до этого додумалась, то явно были бы и другие желающие. Потому и держала меня в глуши.

— А я бы посмотрела на тебя, окажись ты поближе к людям, — сказала тогда Косма. — Ты бы погасила половину королевства. Представляешь? Чужие амулеты осыпаются, заклятья дохнут, ведьмы рыдают. Красота! Жаль, не увижу.

— Увидишь, — пообещала я. — Мы идем к людям.

— Долго любоваться будешь? — Косма ткнула меня обрезанным концом в щеку, вырывая из воспоминаний. — Эта крыса вернется через зеркало к закату. Если хочешь устроить трогательное прощание, я могу пустить слезу. Я не могу рыдать, но ради такого случая что-нибудь придумаю.