Но вслух ничего не сказала.
Глава 2
До города мы добрались нескоро. Ноги отчаянно гудели, а Косма в сотый раз потребовала, чтобы ее расчесали.
— У меня узлы, Скажена. Я выгляжу как пакля, которой затыкают щели в сарае. Невыносимо.
— Ты выглядишь как коса, которую трое суток волокли через лес, — заметила я. — Это уже чудо, учитывая, что ты живешь отдельно от головы.
— Не напоминай. — Косма обиженно дернулась у меня на плече. — И вообще, прежде чем войти в приличное общество, ты обязана меня спрятать. Я ослепительна. Меня украдут.
В этом, как ни странно, был резон. Поэтому за версту до ворот я остановилась, кое-как смотала Косму в тугой жгут, обернула вокруг шеи и плеч под старой шалью и затянула концы.
— Ды… шать… Не могу… — просипела коса.
— Ты не дышишь!
— Не мешай мне страдать!
— Тогда страдай молча.
Город был… обычным. После башни здесь все казалось почти оглушительным. Каменные дома лепились друг к другу, как грибы на пне. Узкие улочки пахли дымом, навозом и горячим хлебом. Люди сновали туда-сюда, переругивались, торговались, тащили корзины и… никто, абсолютно никто не смотрел на меня!
Знаете, я думала, что буду бояться. А сейчас чувствовала чистый восторг! Восемнадцать лет тебя берегут в стерильной банке — и вот ты наконец грязь среди грязи. Свобода, оказывается, пахнет конским навозом. Кто бы знал.
— Народу-то, о-о-о! — благоговейно прошептала Косма из-под шали. — Скажена, тут столько чужой магии, что у меня слюнки текут.
Хорошо, что это фигура речи. Коса в слюнях — не самое гигиеничное, что может случиться.
— Тихо.
— Я облизываюсь душой.
Не успели мы пройти и десяти шагов, как из-за цветастого лотка вынырнул сухонький старичок с бегающими глазками и ножницами на поясе. Из-под моей шали предательски выбился золотой завиток, и старичок уставился на него во все глаза.
— Девушка! Девушка, постойте! — запищал он, семеня следом. — Я вижу у вас волос! Дайте взглянуть, золотко, я хорошо плачу за хороший волос, мне для париков благородным дамам… Ну, не спешите так, дайте же посмотреть.
— Не продается, — отрезала я, ускоряя шаг.
— Да я ж по-божески! Прядочку! Одну прядочку, золотко!
— Я сейчас укушу его за палец, — мечтательно сообщила Косма из-под шали. — Можно? Скажена, ну можно? Он покушается на мою честь.
— Нет, не смей!
— Он назвал меня в единственном числе! Волос!
— Цыц.
Старичок отстал только у поворота, что-то бормоча в адрес жадных нищенок. Косма дулась еще квартал, и мне пришлось пообещать, что вечером я расчешу ее гребнем, а не пятерней, как дикарка.
Мы вышли на площадь, и я осмотрелась.