— Знаешь, что самое смешное? — тихо сказал он. — Меня вышвырнули за то, что я ненастоящий сын. А теперь я зарабатываю тем, что я ненастоящий муж. Жизнь — большая шутница.
— Мы оба ненастоящие, — сказала я. — Я ведь толком и не знаю, кто я. Но вот, что самозванка-жена — уж известно точно.
— Прекрасная пара, — хмыкнул Милан, повернувшись, чтобы посмотреть на меня.
Это было так близко, что я разглядела золотые крапинки в зеленых глазах. Маска сошла совсем, и под ней было что-то, на что я смотрела и не могла насмотреться. Было ли это страшнее инквизиции? В разы!
Он медленно поднял руку и заправил мне за ухо выбившуюся золотую прядь. Время будто замерло, стало прозрачным янтарем, где ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мы потянулись друг к другу и…
— Рома-а-нтика! — взвыла Косма.
Мы отскочили, как ошпаренные.
— У меня нет поджелудочной, — язвительно сообщила она, вздыбившись между нашими лицами, — но ее сейчас, честно слово, стошнит! Вы вообще в курсе, что я отсюда все вижу?! Я живу у нее на голове, изверги! Целуйтесь хотя бы не подо мной!
— Косма! — возмутилась я.
— Я травмирована! Меня усыпляли смолой, а теперь еще и это!
Милан расхохотался, отвернулся и провел рукой по лицу. Момент мы упустили. Может, и к лучшему…
— Смотаюсь раздобыть нам что-то перекусить, — сказал он, почти грациозно встав. — Никуда не уходи.
Когда он скрылся за домом, Косма, все еще негодуя, дернулась и зацепилась кончиком за подкладку небрежно брошенного на соседний ящик камзола, который Милан стащил с себя и бросил. Под подкладкой что-то зашуршало.
— Скажена, — сказала коса вдруг совсем другим голосом. — Тут что-то зашито!
— Не лезь в чужое.
— Я уже залезла!
— У меня нет не только поджелудочной, но и много чего еще. Например, совести.
Косма вытянула из распоротой подкладки сложенные листки, перевязанные бечевкой.
Я развернула и просмотрела написанное.
Тот же почерк и та же клякса вместо подписи. Только теперь это была целая переписка.
«Доставить товар к полнолунию, не позже».
А еще деловые ответы Милана с торгом о моей цене, как о мешке зерна. Под самым низом был недописанный и исчерканный лист. Начатый и брошенный. Половина строчки, замаранная так, что не разобрать, кроме одного слова, которое он вычеркнул дважды.
«Передумал».
Я подняла глаза. Из-за угла, насвистывая песню о той же проклятой птичке, возвращался мой муж с двумя горячими пирожками. Еще и улыбался, сволочь.
Вся ярмарка, смех и эта почти-настоящая минута осыпались во мне серой трухой, как все чары, которые исчезали при моем появлении.
Глава 8
Милан держал в руках два горячих пирожка и улыбался той самой улыбкой, от которой еще час назад у меня внутри что-то таяло. А я сидела на ящике с его перепиской на коленях и понимала, что таять больше нечему. Все, осталась только мокрая лужица.