— Ты это говорила три лотка назад, — заметила я.

— Ну, началось!

Пришлось волоком оттаскивать осоловевшую косу от рядов, пока она не набралась до того, что запоет. Поющая золотая коса посреди вештициной седмицы — это, согласитесь, не то, с чем хочется объясняться перед Конвенцией.

Милан тем временем работал. Я не сразу поняла, что именно он делает, а когда поняла… едва не зааплодировала. Он не воровал, как можно было бы решить.

Какому-то пузатому купцу онпродавал так называемыйфамильный перстень обнищавшего барона. Фамильный, понимаете? Перстней у него, я помнила, было три, и все с чужими гербами.

Купец тянулся к перстню. Я… случайно прошла мимо, и перстень в пальцах Милана тихо рассыпался трухой. Купец отшатнулся, Милан побледнел, а я невинно разглядывала небо.

— Бракованный артефакт! — взвыл купец. — Жулик!

Мы уходили очень быстро. За спиной нарастал праведный гнев обманутого человека, а Милан тащил меня за руку через толпу и почему-то хохотал.

— Ты! — выдохнул он, когда мы нырнули в тихий проулок. — Ты нарочно!

— Доказательств нет, — сложила я руки на груди.

— Ты сорвала мне сделку, женщина!

— Ты продавал труху доверчивому человеку.

— Этот толстяк уж точно не из доверчивых! — Милан привалился к стене, все еще смеясь, и вытер глаза. — Ужас, восемнадцать лет в башне, а врать и пакостить умеешь, будто всю жизнь только этим и занималась.

— Способный учитель попался, — пожала я плечами. — Муж, плут и аферист.

— Дорогая, это лучшая рекомендация в моей жизни.

И вот тут мы оба замолчали. Просто стояли в проулке, восстанавливая дыхание. Я смотрела на растрепанного, смеющегося Милана без обычной маски и думала о всяких глупостях.

Кошмар.

Мы плюхнулись на пустые ящики в тени, чтобы переждать купеческий гнев. И как-то само собой, уж не знаю почему, начали говорить по-настоящему.

Я рассказала ему про башню. Про то, что у меня даже имени толком не было, потому что Морана звала меня в честь салата, так как это ей казалось забавным. Хорошо, хоть в раннем детстве опекунша все же случайно обронила настоящее имя. А то так бы и не знала, как меня зовут на самом деле.

— Скажена звучит хорошо, — кивнул Милан.

Он оказался первым человеком за всю мою жизнь, кто так сказал. Я не отметила, как много это для меня значит. Но, кажется, он и так понял.

Милан слушал и ни разу не перебил. А потом, глядя в одну точку, рассказал кое-что свое.

И тут было очень… интересно.

Родился-то он не в подворотне. Были дом, герб и отец, который однажды решил, что бастард — это пятно, которое лучше стереть. Мать умерла, не дождавшись, пока он вырастет и за ней вернется. В десять лет его подобрал человек, который научил единственному ремеслу, которое и кормило. Ремеслу… поворачивать правду.