Через пять или шесть дней, дождавшись, когда все в доме уснут, он снова спустился вниз по скрипучей лестнице и проник в гостиную, освещенную тусклой лампочкой ночника, но на прежнем месте бутылки уже не было.

«Значит, они опять куда-то ее перепрятали», – пробормотал он и перевел взгляд на простертые перед ним спящие фигуры. Отец, как всегда, громко храпел, мать спала, широко раскрыв рот. В Сёдзабуро невольно шевельнулась жалость, ему почудилось, что он видит перед собой бродяг, в изнеможении рухнувших на обочине дороги. Он поймал себя на том, что давно уже не всматривался в родительские лица. Отец спал как убитый, выпростав из-под замызганного, обтрепанного ночного кимоно свои костлявые волосатые ноги с пальцами, похожими на жухлые лепестки; его лицо с впалыми щеками было настолько худым, что глазницы и скулы, казалось, просвечивают сквозь кожу. Всем своим видом он напоминал не столько спящего мужчину, сколько труп скончавшегося от голода нищего. В отличие от него, мать с ее крепким сложением не выглядела изможденной – лицо, шея и приоткрытая часть груди принадлежали белотелой, упитанной женщине. Она спала в небрежной позе, подняв одно колено и раскинув руки в стороны.

Чем дольше Сёдзабуро смотрел на своих престарелых родителей, тем большей жалостью к ним проникался. Уставшие от дневных трудов и забот, они погружались в сон, чтобы хоть на несколько часов забыть о своей разбитой жизни. С их спокойных губ не срывались обидные слова, а прикрытые веками глаза не сверкали гневом, как обычно, когда они отчитывали сына. Можно было подумать, что они простерлись у ног Сёдзабуро и молят его о сочувствии и помощи. Их сонное дыхание звучало как жалоба на жестокость мира. Казалось, они говорили: «Сёдзабуро, пожалуйста, спаси нас. Ты ведь наш сын. Во всем белом свете нам не на кого опереться, кроме тебя. Сжалься же над нами! Одумайся и впредь веди себя, как подобает почтительному сыну!»

Сёдзабуро почувствовал ком в горле. Почему он был так бессердечен с этими горемыками? Как он мог презирать и ненавидеть их? Что заставляло его восставать против своих несчастных родителей? «Вряд ли где-нибудь сыщется еще один негодяй вроде меня. Я – законченный мерзавец, от которого отвернулись и боги, и Небо… – подумал он и молитвенно сложил ладони. – Отец, мама, простите меня!»

– Что, опять пришел за выпивкой? – послышался голос Отоми. Сёдзабуро думал, что сестра спит, но она неожиданно проснулась и уставила на него свой пронзительный, мерцающий взгляд. – Ты здесь ничего не найдешь, бутылка спрятана в надежном месте. Тебе запретили ее брать, а ты знай свое… В нашем доме все приходится прятать, потому что одна бесстыжая двуногая мышь повадилась по ночам рыскать на кухне. – Эту язвительную тираду больная произнесла через силу, задыхаясь от клокочущей в горле мокроты.