Внутри стремительно разрастаются жгучая боль, паника и тошнотворное чувство вины.
Еще вчера вечером я разговаривал с матерью. Слушал ее ворчание, привез к ней Аленку. Она обещала внучке показать рыбку…
А сегодня ее больше нет. Она сгорела. Сгорела заживо…
Стоп!
Мысль пронзает затуманенный мозг, как молния.
Аленка!
Я же вчера лично отвез дочь к родителям на дачу! Как Аленка оказалась дома?
Получается, Ленка сбежала из больницы и ездила на дачу. Забрала дочь.
А потом… после ее отъезда случился пожар.
Не могла же она… Или могла?
Сумасшедшая, доведенная до ручки баба с черными глазами, обещающая, что я пожалею?
Резко поднимаю взгляд от пола и вижу жену. Она бесшумно подошла и теперь стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди.
В глазах больше нет той пугающей черноты, только тревога.
— Руслан, что случилось? — спрашивает, напряженно вглядываясь в мое посеревшее лицо.
— Дача сгорела, — хриплю, как будто сам наглотался дыма и опалил горло огнем. — Родители были в доме. Мать погибла.
Лена ахает и в ужасе прикрывает рот ладонями. Ее глаза расширяются, зрачки опять становятся огромными.
Я встаю с кровати. Медленно, как хищник перед броском, подхожу к ней вплотную.
— Это ты их сожгла? — задаю вопрос прямо в лоб, впиваясь взглядом в дрожащие губы.
— Не… не знаю… — заикаясь, шепчет внезапно побледневшая супруга, пятясь в коридор.
Хватаю за плечи, больно впиваясь пальцами в ключицы. Трясу изо всех сил, как тряпичную куклу.
— Лен, что ты сделала?! Отвечай!!!
Она смотрит на меня с искренним, первобытным ужасом.
По щеке катится слеза.
— Ничего, Руслан… Я клянусь, ничего! Я просто говорю… и сбывается…
Глава 8
Если годами внушать человеку, что он монстр,
не стоит удивляться, обнаружив однажды у него клыки.
Лена
Иду за Русланом в спальню.
Точнее, меня ЧТО-ТО тащит за ним, как на невидимом аркане. Мои ноги словно двигаются сами по себе по усыпанному осколками полу.
Туман ярости в голове потихоньку рассеивается, пульс замедляется, и я внезапно ужасаюсь тому, что только что наговорила мужу.
Господи… Я же никогда… Никогда раньше так себя не вела!
Никому зла не желала даже в мыслях, была тихой, сглаживала углы, а тут изо рта всякая чушь сыплется с такой ледяной уверенностью, будто я имею право ломать чужие судьбы.
Когда я стала такая… злая и холодная?
Или это закономерно получилось: если человеку всё время лгать, говорить, что он неадекватный, сумасшедший, то он постепенно таким и становится?
Отращивает шипы, чтобы защититься. Когти, чтобы царапаться. Жало, чтобы возвращать обидчиком боль…
Останавливаюсь в дверях спальни, зябко прижимаю к груди переплетенные руки.