И тут это снова происходит.

Где-то в районе солнечного сплетения зарождается ледяной, пульсирующий ком. Он стремительно растет, поднимаясь по пищеводу, обжигая горло холодной, концентрированной яростью. Перед глазами на секунду темнеет, а в голове яркими, кровавыми вспышками проносятся картинки мести.

Я вижу, как эта наглая девчонка спотыкается на крыльце, летит вниз по бетонным ступенькам и ломает шею. Вижу ее в больничной палате, прикованную к кровати.

Слова проклятия, страшные, неотвратимые, уже кипят на языке, готовые сорваться и разрушить ее жизнь.

Я знаю — стоит мне только открыть рот, и эта дрянь огребет проблем по полной программе. Потеряет здоровье. А может, и саму жизнь.

Осознание того, ЧТО я сейчас собираюсь сделать, обрушивается как ушат ледяной воды.

В панике с силой прижимаю свободную ладонь ко рту, буквально запечатывая губы. Мычу что-то нечленораздельное сквозь пальцы, свободной рукой перехватываю Аленку покрепче и, развернувшись на каблуках, выбегаю из группы.

Прочь! Подальше от греха!

— Эй! А переодевать ребенка кто будет?! — несется мне в спину возмущенный крик воспитательницы.

Но я не останавливаюсь. Вылетаю на улицу, жадно хватая ртом спасительный кислород. Меня трясет мелкой дрожью.

Господи… Я чуть не убила человека. Просто за то, что она мне нахамила…

Всю дорогу до дома крепко держу дочку за руку и думаю только об одном: завтра же, с самого утра, как только отведу Аленку в сад, поеду к Ирине. Упаду ей в ноги, буду просить, умолять забрать назад эти чертовы «инструменты».

Мне не нужен этот сомнительной ценности дар. Отдам галадке все свои сбережения, приплачу сколько попросит, только бы вернуться к себе, прежней.

Безобидной. Тихой. Нормальной.

Жить с бомбой замедленного действия внутри невыносимо!

Мы возвращаемся в нашу разгромленную квартиру. Дочка испуганно жмется к моим ногам, глядя на вывернутые ящики и разбросанные вещи.

— Это… это папа искал важные документы, малыш, — вру с натянутой улыбкой. — Давай-ка ужинать, а потом мы с тобой поиграем в уборку.

Кое-как разгребаю завалы на кухне, чтобы освободить место за столом. Кормлю дочку, усаживаю ее за мультики в гостиной, а сама запираюсь в ванной.

Нужно позвонить, пока еще время приличное и люди не спят.

Нахожу в контактах номер Людмилы Резниковой, своей одноклассницы. Мы не общались лет сто, и я молюсь, чтобы она не поменяла сим-карту.

Гудки тянутся бесконечно долго.

— Алло? — раздается в трубке женский голос на фоне детского визга.

— Люда? Привет, это Лена. Лена Верещагина.

На том конце повисает секундная пауза, а затем раздается искреннее удивление: