Но при одном упоминании врачей этого профиля Лена прячет от меня глаза, сжимается в комок и категорически не соглашается пойти к мозгоправу.

Я знаю историю ее бабушки и матери, сестра рассказывала. Знаю про их проблемы с психикой. И понимаю, что Верещагина до одури боится диагноза. Боится, что ее признают невменяемой, запрут в клинике и отберут Аленку.

Вместе с тем, несмотря на болезнь и изможденность, меня все сильнее к ней тянет. Навязчивое желание преследует и днем, и ночью.

И в один из вечеров, в нашей питерской гостинице, за окном хлещет дождь, а в номере царит полумрак. Лена, уставшая после очередного бессмысленного визита к врачу, лежит в кровати поверх одеяла и пустым, стеклянным взглядом смотрит в потолок. По ее щекам непрерывными струйками бегут слезы отчаяния.

Беззвучные и оттого самые страшные…

Моя выдержка лопается, как натянутая до предела струна. Сжимаю челюсти, подхожу к кровати, сажусь на край, беру это щуплое тельце в охапку и крепко прижимаю к себе.

Девчонка легкая как перышко. Глажу по светлым волосам, целую острые плечи, пульсирующую венку на шее, чувствуя вкус ее соленых слез. И горячо шепчу в ухо, уговариваю:

— Лен, все будет нормально. Мы справимся. Вот увидишь. Ты будешь абсолютно здорова. Я вытащу тебя, слышишь?

— Уже не верю, Олег, — шепчет сорванным голосом, утыкаясь мне в грудь. Тонкие пальцы слабо комкают мою рубашку. — Я умираю...

— Зря, — рычу, отказываясь даже слышать этот бред. Поднимаю лицо за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Ты мне еще сына родишь, вот увидишь.

Мои слова бьют ее током. Лена вздрагивает. Поднимает взгляд, в котором сквозь пелену слез вдруг вспыхивает, теплится робкий огонек надежды.

Жизнь…

В ней просыпается жизнь…

И она сама, первая, неуверенно тянется ко мне губами.

Эта робкая ласка срывает с меня все тормоза. Набрасываюсь на девушку с такой страстью, что зубы щелкают. Лена тихо выдыхает мне в рот, цепляется тонкими пальцами за плечи и с неожиданной, отчаянной готовностью отвечает.

Меня ведет. Ведет от запаха, в котором смешались больничная стерильность и аромат сладкой ванили. От шелковых светлых волос, путающихся в моих пальцах. От горячей, бархатной кожи.

Руки скользят по ее спине, сминая тонкую ткань футболки. Стягиваю одежду через голову, отбрасываю в сторону. Лена вздрагивает от прохладного воздуха, но не отстраняется. Напротив, прижимается ко мне ближе, жаждет физического тепла.

Покрываю поцелуями ее шею, ключицы, каждый выступающий позвонок, словно хочу губами стереть всю боль, что сковала измученное тело.