— Я не могу, — слова вырвались шепотом. — И не хочу… не сейчас.

— Оля, пожалуйста…

— Мне так невыносимо больно, Андрей, — голос надломился, и я замолчала на мгновение, борясь с подступающими слезами. — Так больно, что тяжело дышать. Понимаешь? Я смотрю на твои губы, на твои руки и думаю лишь о том, что ты обнимал ее этими руками. Целовал ее этими губами. Шептал ей на ухо слова, которые должны были принадлежать только мне.

Слезы, наконец, прорвались, горячие, обжигающие, покатились по щекам одна за другой. Я не вытирала их. Не пыталась остановить — это было бесполезно.

— И мне тошно от этого, — прошептала я, задыхаясь. — Физически тошно, понимаешь? От тебя. От этого дома. От нашей кровати. От всего, что нас связывает.

Он побледнел так, что лицо стало восковым. Губы задрожали, открылись, но слов не нашлось. Он шагнул назад, словно я ударила его со всей силы.

— Оль… я…

— Уходи, — я резко вытерла слезы рукавом, выпрямилась, заставляя себя стоять ровно, не показывать слабость. — Твои вещи завтра утром будут доставлены к ней. Все, что тебе нужно, я собрала. Остальное заберешь потом…

— Между ней и мной все кончено, — выдавил он хрипло, отчаянно. — Несколько недель назад я ей сказал, что все кончено.

— Уходи куда угодно, — перебила я резко, жестко. Внутри все кипело, клокотало, рвалось наружу — крик, истерика, ярость, желание бить, крушить, ломать. Я держала это из последних сил, вцепившись в остатки самоконтроля. — К ней, к друзьям, в гостиницу — мне все равно. Просто уйди. Мне… мне трудно сдерживаться. Уходи. Прошу тебя.

Он стоял, не двигаясь, глядя на меня с такой болью, с таким отчаянием в глазах, что на одно короткое мгновение мне захотелось шагнуть к нему. Обнять. Прижаться. Сказать, что все будет хорошо. Что мы справимся. Что я прощаю.

Но не могла. Боль была сильнее. Предательство было слишком глубоким. Рана слишком свежей.

— Хорошо, — выдавил он наконец. — Хорошо, Оля. Я уйду. Прости. За все.

Он медленно развернулся и вышел из кухни. Шаги эхом отдавались в коридоре. Я слышала, как он остановился. Потом раздался тихий смешок — короткий, горький, безнадежный.

Входная дверь открылась с тихим скрипом. Пауза. Потом закрылась. Щелчок замка прозвучал окончательным приговором.

Тишина накрыла квартиру, тяжелая, давящая, абсолютная.

Я стояла посреди кухни, все еще обхватив себя руками, дрожа всем телом от сдерживаемых эмоций. Слезы текли и текли, не останавливаясь, капали на пол, оставляя мокрые пятна на ламинате.

Ноги подкосились. Я медленно сползла на пол, прижалась спиной к холодному кухонному шкафу. Подтянула колени к груди, обхватила их руками, уткнулась лицом в колени.