— Присмотри за ними, — сказал Бурилом ещё тише, так что слышали только они двое и я, потому что стоял рядом.

— Присмотрю, — хрипло ответил Щукарь. — Ты только вернись, слышишь? Мне твоё место без надобности.

Бурилом усмехнулся одними губами и разжал хватку. Щукарь отступил на шаг и стянул шапку, снова комкая её в руках.

Атаман повернулся к нам:

— Грузимся.

Но тут толпа расступилась. Вперёд молча шагнули двое — огромный Дубина и кузнец Микула.

Дубина бережно, двумя ручищами, держал старую, потемневшую от времени братину, окованную медью.

Он шагнул ближе и протянул Атаману чашу.

— Это старая братина, — прогудел он так, что слышно стало на всём берегу. — Из неё ещё первые ватажники пили, когда Гнездо только рубили. С сухого горла в навь не уходят. Выпейте за удачу. И чтоб мы вас живыми дождались.

Бурилом кивнул. Взял братину обеими руками. Обвёл взглядом берег, Гнездо, каждого из нас. Поднёс чашу к губам и сделал глоток. Утёр усы тыльной стороной ладони и молча передал Волку.

Волк выпил, дёрнув кадыком. Сунул мне.

Брага оказалась злой, с привкусом горьких трав и мёда. Она обожгла горло и упала в живот горячим углем. Я выпил и протянул чашу Бесу.

Бывший каторжник замер. Он смотрел на чашу так, будто ему княжий венец протянули. Пить из дедовской братины на глазах у всего Гнезда — это окончательное и безоговорочное признание. Теперь и у него будет своя стая.

Бес бережно взял чашу, выпил и сунул Гнусу.

— Чтоб они нашим огнём умылись, — зло выдохнул Гнус, утирая рот рукавом.

Рыжий принял братину последним. Допил остатки, а последние несколько капель смахнул на землю и в реку — речным духам на откуп.

Бурилом забрал пустую посудину и вернул её Дубине.

— Добро, — сказал Атаман и поправил топор за поясом. — А теперь грузимся.

Он первым ступил на борт. «Плясун» качнулся под его тяжестью, осел на корму и тут же выровнялся. Атаман прошёл на нос и встал там, широко расставив ноги, глядя вперёд, на реку.

Следом полез Волк. За ним Бес. Гнус хлопнул Рыжего по плечу и кивнул на борт — давай, мол, я последний. Рыжий молча перешагнул через планширь и сразу сел к веслу.

Я задержался на мостках. Обернулся.

Ватага стояла на берегу плотной толпой. Щукарь впереди, шапку в руках мнёт. Дубина рядом, хмурый как туча. Лыко, кузнец Микула, ещё с десяток мужиков. Бабы позади, детвора жмётся к ногам. Тишина висела тяжеленная, словно они не нас провожать пришли, а на тризну.

И где-то там, с краю, две фигуры стоят — Дарья и Зоя. Девчонка смотрела на меня не отрываясь. Губы её едва заметно шевелились.

Я коснулся груди там, где под рубахой лежал её камешек. Зоя увидела. Коротко кивнула.