Клещ положил весло и стал радоваться.

Два корабля шли по старице, и «Навь» вела, обходя топляки и полузатопленные стволы, а ушкуй тянулся следом, повторяя каждый поворот. Гнус на корме пообвыкся и правил потесью спокойно, без суеты.

— Кормчий, — сказал Бурилом тихо. — Каждый раз думаю, что ты уже всё показал и каждый раз ошибаюсь.

— Нужда, Бурилом, она такая. Когда надо — придумаешь.

— Нужда у всех, Ярик. Придумываешь ты один.

Я промолчал и повёл караван дальше через старицу.

* * *

Первый день тянулся, как смола по дереву. «Навь» шла под крылом, ушкуй полз на канате. Ход был ровный, но медленный, потому что каждые сто саженей приходилось сбрасывать парус, обходить очередной топляк или полузатопленный ствол, и снова ставить, и снова ловить ветер, и снова тянуть. К вечеру прошли столько, сколько на чистой воде прошли бы за пятую часть дня.

Заночевали у берега, привязав оба корабля к старым ивам. Костров не разводили — Бурилом запретил, чтобы дым не поднимался над лесом. Ели всухомятку, вяленое мясо и сухари. Женщины на ушкуе кормили детей в темноте, а дети капризничали, потому что каша, приготовленная до отплытия, без огня — не каша, а холодное месиво, которое не хочется жевать.

— Дарья, ну хоть маленький костерок, — попросил кто-то из них.

— Атаман сказал — нельзя, значит, нельзя, — отрезала Дарья. — Жуй, что дают, и не ной. Вон мужики жуют, и ничего.

— Мужики привыкшие.

— А ты привыкай. Тут тебе не изба с печкой.

Гнус сидел на банке «Нави» рядом с Бесом и Рыжим, баюкал перевязанную руку и молчал. Потом сказал негромко:

— Чую я два дня, братцы, в этом болоте ковыряться будем, а на реке сейчас Глебовы шарятся и порядки свои наводят. Пока мы тут по корягам ползаем, они, может, уже и к нашей штанине подобрались.

— Не каркай, — буркнул Бес.

— Я не каркаю. Я считаю. Мы от рыбака узнали, что у Глеба десять лодок на воде. Значит, про нас уже знают. Голые мужики уже поди до своих добрались и рассказали.

— Голые мужики по бурелому босиком доберутся не раньше, чем через седмицу, — сказал Волк из темноты. Он лежал на корме, закинув руки за голову, и казался спокойным, но я знал, что Волк не спит и думает о том же, о чём думал Гнус. — Если вообще доберутся. Лес тут злой.

— А если их другой дозор подобрал? — не унимался Гнус. — Один из тех, что по реке ходят? Подобрали, расспросили, доложили. И Глеб уже знает, что на его воде ватага объявилась, которая мужиков раздевает и лодки топит.

— Гнус, — сказал Бурилом из темноты. — Я это всё понимаю не хуже тебя. Кормчий понимает, и Волк. Но старица — единственная дорога, чтобы не утопиться. Ползём, как можем.