— Я не спорю, Атаман. Я просто…

— Переживаешь. Все нервничают. Ложись и спи, завтра силы пригодятся.

Гнус замолчал и лёг, но я слышал, как он ещё долго ворочался.

* * *

Второй день был хуже первого.

Ветер стих к утру, и крыло повисло на мачте, как мокрая тряпка. Пришлось садиться на вёсла. «Навь» шла своим ходом, ушкуй отвязали от каната. Топляков стало больше, повороты круче. На одном из них ушкуй сел брюхом на затопленный ствол и застрял.

— Навались! — орал Гнус с кормы. — Раскачивай! Бабы, все на правый борт! Кренить будем!

Женщины перешли, ушкуй накренился, мы дёрнули, днище заскрежетало по дереву и соскользнуло. Пошли дальше.

К полудню Бурилом стал молчаливым и хмурым, что для Атамана означало крайнюю степень тревоги. Он сидел на носу и смотрел вперёд. Почти два дня мы тут карячимся на глухой воде, в стороне от всего, пока на реке передел и Глебовы обживаются. Каждый потерянный день может стоить жизни и ничего нельзя сделать, только ползти.

После полудня ветер вернулся. Я тут же скомандовал поставить крыло. Ушкуй снова привязали на буксир, и дело пошло ровнее, но время было потеряно, и вернуть его уже нельзя.

К середине второго дня деревья по берегам начали расступаться. Вода стала светлее, течение появилось, и я почувствовал Даром, как старица расширяется, углубляется и выпрямляется, уходя к устью.

— Скоро закончится каторга, — сказал я. — Выходим на русло.

— Наконец-то, — выдохнул Клещ.

Бурилом поднялся на носу и посмотрел вперёд. Лицо у него было серое от усталости и тревоги.

— Кормчий. Когда выйдем — не высовываемся. Встаём в устье и смотрим. Если на русле чисто — идём. Если нет — ждём.

— Понял, Атаман.

Старица сделала последний поворот, и впереди, за редкими деревьями, блеснула широкая вода. Вот мы и дошли.

Я остановил «Навь» в устье старицы, за деревьями, где нас не было видно с воды. Ушкуй встал за нами. Мужики замерли на банках и смотрели на русло.

Оно лежало вдалеке широкое и спокойное. После почти двух дней в зелёном тоннеле этот простор казался чужим.

— Тихо вроде, — сказал Клещ, вытягивая шею.

— Тихо — не значит пусто, — ответил Волк. — Сиди.

Течение несло мелкий мусор и ничего больше. Я уже хотел дать команду выходить, когда Бес поднял руку.

— Слышите?

Я прислушался и различил далёкий, ритмичный плеск.

— Ложись, — бросил Волк. Все пригнулись на банках, хотя под деревьями нас и так не было видно.

Плеск нарастал. Из-за нижней излучины показался парус. Потом вся посудина с пятью парами вёсел, которые мерно ходили вверх-вниз. На борту сидели мужики в кольчугах. На носу висел знакомый зелёный щит с чёрной полосой.