Отношения у нас были, мягко сказать, странными. С самого начала. Тот месяц, который Эля провела в Барселоне, мы драконили друг друга, словно соревновались, кто больше скажет всяких гадостей. Чем-то это напоминало начало того, что у нас было с Машкой, но все же отличалось. Машка бесила, однако под этим прятался жгучий интерес — хотя понял я это уже потом. Эля просто раздражала, как зудящая муха.

Но параллельно мы сливали друг другу все свои горести. Ничего приятного в этом не было и никакого облегчения не приносило. Как будто вытаскивали из себя, наматывая на локоть, разбухшего от слез паразита, а он все не кончался и не кончался. Причем я не слушал ее, а она — меня. Мы просто говорили, говорили, говорили, используя друг друга в качестве губки, равнодушно впитывающей все, что на нее льют. Собрали воду, отжали — и все, снова сухая. Из Элькиных страдалищ у меня в голове задержалось только то, что ее парень порвал с ней самым некрасивым образом, выложив в соцсетях фото с другой девушкой.

Она уехала, я начал учиться, мы стали переписываться, и в таком формате раздражение потихоньку улеглось. И так уж вышло, что это общение оказалось наиболее адекватным из всех. Отец был слишком занят, да и контакт наш за столько лет врозь почти сошел на нет. С мачехой отношения сложились ровно-нейтральные. Андрюха меня обожал, но все-таки ребенок в близкие друзья не годился. Одногруппники, все как на подбор, были ребятами сильно гикнутыми. Чересчур даже для меня — кого в школе считали конченым гиком. Случались у нас всякие тусовки, вечеринки, но близко я ни с кем не сошелся. Да, был еще Виктюх в сети. Виктюх — и его хронические жалобы на семейную жизнь, которая, не успев начаться, стремительно разваливалась. Легче было сыграть с ним партейку в Холдем, чем читать все это.

Сначала я заглядывал в Контакте на страницу к Маше, но там не появлялось ничего нового. Последний пост — наше общее селфи в глэмпинге, на берегу озера. Машку тогда еще укусил овод, всю пятку раздуло. Иногда тянуло написать ей, но… вспоминал тот последний вечер. И то, как она молча ушла.

Нет, что кончено — то кончено. Не сложилось, значит, надо идти дальше.

Так я говорил себе, а внутри все равно ныло и ныло.

Вот и получилось в результате, что болтовня с Элькой стала моей единственной отдушиной. И когда через год она снова прилетела в Барселону, я с удивлением понял, что рад ей. И не только это. Раньше она не вызывала у меня никаких эротических чувств. Даже когда крутилась под носом в микрокупальнике, выставляющем на всеобщее обозрение почти всю анатомию. Нет, какие-то непроизвольные шевеления вызывало, конечно, но думал я при этом вовсе не о ней. И все же год в стерильном воздержании, с подростковым перебором под одеялом, сыграл свою роль.