Я разворачиваюсь и пулей вылетаю из палаты, а дверь захлопывается с таким грохотом,
который, кажется, слышит всё отделение. Я бегу к своему кабинету, ничего не разбирая перед
собой. В голове пульсирует только одна мысль: я это сделала! Всё ему высказала.
Так почему же мне кажется, что я только что проиграла генеральное сражение?
Воронов
Дверь захлопывается с таким грохотом, что, кажется, со стен должна осыпаться штукатурка, а
я смотрю в пустоту, и внутри всё кипит от ледяной, концентрированной ярости.
«Дешёвый манипулятор». «Нарцисс». «Инфантильный».
Слова Вари бьют наотмашь, точнее любого снайпера. Я привык к обстрелам, но бронебойное
обвинение в подлости прошивает броню навылет. Неужели я действительно выгляжу в её глазах
как мелкий игрок, готовый выбросить человека за борт, как только поправлюсь? Это слово
«балласт»… оно жжёт изнутри. Я никогда не бросал своих, и слышать такое от неё — почти
физическая боль.
Обычно женские истерики вызывают у меня только брезгливость и желание немедленно
эвакуироваться. Но эта рыжая Валькирия… её гнев не оттолкнул, а, наоборот, ввинтил интерес к
ней ещё глубже в душу.
Варя не просто кричала на меня, а выставила мне счёт. И, если быть честным с самим собой, в
паре пунктов она чертовски права.
Поморщившись, я сжимаю подлокотники так, что дерево жалобно стонет. Хватит. Игры
закончились. Весь этот дешёвый флирт, подначки и гусарство — в утиль. Если Варя хочет
профессионализма и дел, она их получит. Я возьму эту пышную, неприступную крепость измором и
безупречностью.
Варенька сама не заметит, как я стану единственной опорой, без которой рухнет весь её мир.
Теперь мы будем воевать по моим правилам, доктор. По-взрослому.
Глава 9. Вкус пепла
Глава 9. Вкус пепла
Тишина в отделении в последние дни кажется оглушительной. С того памятного скандала мой
телефон больше не разрывается от жалоб дежурных медсестёр, а Семён не заглядывает в кабинет
с виноватым видом.
Воронов затих.
Генерал превратился в идеальную машину по восстановлению собственного тела: безропотно ест
овсянку на воде, вовремя глотает таблетки и изнуряет себя в зале ЛФК так, что футболка после
занятий становится мокрой от пота. Он наотрез отказывается от помощи санитаров,
пересаживаясь в кресло сам, стиснув зубы и сжимая подлокотники до побеления костяшек.
Я давно уже остыла. Гнев, который казался таким праведным, выветрился, оставив после себя
липкий осадок стыда. Теперь, проходя мимо двенадцатой палаты, я невольно замедляю шаг,
надеясь услышать хотя бы одну едкую шутку или раскатистый бас Воронова. Но за дверью —