Он замолчал и смотрел мне куда-то в переносицу, потому что в мои глаза смотреть ему было пока боязно.
Я помолчал немного.
Вот, значит, как. Полгода тянул на остатках, прятал долг, как стыдную болячку, и теперь готов отдать ростовщику последнее, что осталось от жены, чтобы рассчитаться с командой, которая давно могла разбежаться. Не сбежал сам, не пришёл ко мне с протянутой рукой. И сейчас, готов заложить память о покойной супруге.
Всё же, чем больше с ним общаюсь, тем всё отчётливее понимаю, почему отец выбрал Моргана младшим партнёром.
— Морган. Гарнитур оставь на месте.
Он вскинул голову, и в глазах у него мелькнуло что-то близкое к страху — он явно решил, что я отказываюсь от его услуг.
— Эти люди работали на дом Винтерскай. Значит, и долг — дома, не твой. Ты остался, когда было проще уйти. Это уже стоит больше трёх золотых. Идём к команде. Долг закрою я. А закладывать память о жене ростовщику не стоит. Мало ли что может там с ним случиться.
Морган открыл рот, закрыл. Подбородок у него дрогнул так же, как утром у бабушкиных узелков, только сильнее. Он сглотнул и наконец выдавил:
— Я этого не забуду, господин Винтерскай.
— И не надо забывать. Идём.
Он выдохнул, кивнул. Дина, до этого с интересом изучавшая водосток у его ног, ткнулась мордой ему в сапог и пошла рядом, видимо, решив, что этому человеку сегодня нужна моральная поддержка с зубами.
Я мысленно похлопал её по панцирю и зашагал следом. Чем ближе мы подходили к реке, тем насыщеннее становился воздух: в нём уже вовсю присутствовал запах смолы и придонного ила. Городской гул за спиной сменился криками чаек и тем мерным хлюпаньем воды о сваи, которое рыбак узнает даже с закрытыми глазами.
Доки Винтерскай встретили нас так, как Морган и обещал.
На дальнем причале висела ржавая цепь, у склада окно было заколочено крест-накрест досками, а по стене конторы расплывалось сырое пятно до самой крыши. Чайки кричали над водой и спорили из-за какой-то требухи на сваях.
На двух ближних лодках возились старики и подростки, на третьей мужичок-середнячок крутил вёсла и пристраивал новые уключины, а четвёртая стояла пустая и покачивалась с тихим деревянным скрипом.
Морган поздоровался первым, ему ответили негромко и почти без поднятых голов. От каната оторвался пожилой мужчина и медленно зашагал к нам по причалу. Он был невысокий и плотный, с короткой седой бородой, а на левой руке у него осталось только три пальца. Старый фартук будто сросся с хозяином, и ходил он той особой походкой, которая бывает у людей, проведших на воде больше лет, чем некоторые на земле.