– Тебе, я смотрю, всё так! А Шура что скажет?! – нашёлся недовольный Чумак, попав впросак из-за предъявленного аргумента. Он низко наклонился к подростку, грубо давя поучительно-презрительным тоном: – О матери с отцом подумала жестокая твоя душонка?! Совсем не заботишься о них, смотрю! Передок вместо мозгов парадом руководит! Стыдоба, эх!

– Жаль, что вы разочаровались! – Старшеклассница скрестила руки на груди, чувствуя нарастающую злость. – Тоже три года назад хорошо о Вас думала, но пришлось поменять мнение! Может, я себя и не уважаю, но ни Денис, ни братья ни разу меня не обидели. Ни как человека, ни как девушку. Друзья, кстати, постоянно спрашивают, не задирает ли кто меня, потому что готовы заступиться и отомстить!

– Ух ты ж! – насмешливо прищурился престарелый Бориска. – Похвально!

– И не говорите! – озлобленно усмехнулась она, раздражённая унизительными обвинениями. – Знаете, что я им недавно рассказала?

– Что же?

– Как в детстве озабоченный старикашка, к которому мама послала меня за закаточной машинкой, распустил свои лапы! И пацанам это очень не понравилось! Говорят: «Давай вонючего навозного жучару сюда, живо с ним разберёмся!» Вот решаю, сдать ли плешивого козла или не сдать? Как мне поступить, а, Борис Иванович?!

Чумак, не ожидав меткого плевка от беззащитной, стеснительной девчонки, сначала растерялся, затем нехорошо нахмурился и враждебно подбоченился.

– Угрожаешь?!

– Ни в коем случае! – отчеканила тихоня, наклонившись к нему. – Вам не нравятся мои друзья, это понятно. И Вы знаете, что они из себя представляют. А значит, догадываетесь, что я не шучу, а мои приятели – тем более. На расправу они горазды! Можете за меня «переживать» сколько угодно и даже маме с папой гадостей наговорить! Только потом не удивляйтесь, если у Вас поздно ночью в окнах стёкла будут биты или трактор с телегой разберут на запчасти. Или… Да какая разница, когда позади дома два стога сена торчат?

Чумак, вконец шокированный наглой угрозой, потемнел от ярости. Люба подумала, что он её вот-вот ударит, как когда-то бил посреди бела дня своего несчастного пропащего сына-наркомана. Но вместе с яростью на загорелом лице деда, привыкшего к безнаказанности и вседозволенности, отсвечивал испуг, смешанный с недоверием.

– Хоть соображаешь, что мелешь, дура?!

– Очень даже! – нашлась волнующаяся школьница, пытаясь унять дрожь в руках. – А Вы будете думать, что говорить, когда вновь захотите прополоскать мою фамилию?

Борис Иванович, красный от гнева, ничего не ответил. Люба, посчитав разговор оконченным, развернулась и пошла было прочь, но напоследок всё-таки тихо произнесла: