Свет резанул глаза, когда мешок сдернули. Я зажмурился, давая зрению адаптироваться к тусклому свету масляных ламп. Просторный подвал с низкими сводчатыми потолками. Вдоль стены, в тени, замерли три фигуры в простой, немаркой одежде — профессионалы.

Еще один, судя по шумному дыханию, у меня за спиной. Но все они были лишь фоном для человека передо мной.

Барон Яков Петрович — выродившийся циник и садист с пустыми глазами. Постоял, заложив руки за спину, медленно выпрямился и натянул пару безупречно белых лайковых перчаток. Его взгляд скользнул по моим ногам, оценивая надежность креплений, и лишь затем уперся в лицо. В глазах загорелся нездоровый, лихорадочный блеск.

Зрачки неестественно расширены, тонкие пальцы начали подрагивать. Человек на грани, чья и без того шаткая психика сейчас держится на одной лишь жажде расплаты. Выжить удастся только если отбросить страх, неуверенность и все лишние мысли.

— Яков Петрович, — хрипло выдавил я, пытаясь придать голосу хоть тень привычной иронии. — Какая неожиданная… и столь душевная встреча. Приглашение, конечно, оригинальное. Прямо тронут.

Барон не улыбнулся, только в уголках глаз заплясали мелкие судороги.

— Оригинальное, говоришь? — он медленно подошел к передвижной жаровне, где в раскаленных углях тлел конец толстой кочерги. — Думаешь, все можно, да? Думаешь, запереть меня в моем же погребе, как какого-то щенка, и ничего за это не будет? Думаешь, я не знаю, что это ты мое развлечение прикарманил?

Как-то не задумывался, что я по этому поводу думаю. Ребенка я забрал вроде своего. И что с того, что барон его сам вернуть обещал? Были сомнения неустранимые. Ага, там попутно Молот сейф вскрыл и самого Якова Петровича в подвале оставил. Согласен, нехорошо получилось.

— Ты представляешь, ублюдок, что ты у меня украл?

Вот честно не представляю. Цыпа опись присылал, но реально времени ознакомиться не было. Такая куча трофейного барахла скопилась — весь день разбирать надо.

Он выхватил кочергу. Металл на конце засветился тусклым вишневым заревом.

— Ты моего ублюдка укокошил. Жаль, конечно, что не я своими руками… Но это мелочи. Потому что ты, Боренька, принес мне игрушку новую. А потом — опять забрал. — Он сделал шаг ко мне, и жар от раскаленного металла опалил щеку. — А я, знаешь ли, очень-очень не люблю, когда у меня игрушки отнимают. Это портит мне аппетит.

Не наигрался в детстве, бывает. Мне бы поучиться аппетит портить.

Кочерга пошла ближе. Инстинкт закричал отдернуться, но тело, скованное ремнями, лишь напряглось. Разум лихорадочно заработал. Он хочет не информации. Ему нужна сама пытка, нужен мой страх. Никто спасать не кинется. Егор в паровозе, банду я сам распустил. Руки связаны, милость мало что в носках, так еще и заблокирована. Язык — единственное оружие. Какой аргумент проломит эту броню из сарказма, жестокости и вседозволенности? Только то, что ударит в самое сердце его прошлого. В то время, когда он был не бароном-садистом, а просто Яшей, молодым офицером, который служил с Антоном Скотининым. Яшей Ястребженским, чуть сутуловатым, нескладным, напоминающим…