— Скажи-ка мне, Чижик, а как у Кристины фамилия?
— А я чего, раньше не говорил? Кристина Берия…
Слово 19
Ничего от матушки не добился, так и не раскололась. Стоило намекнуть на источник угрозы — её снова накрывала истерика. Меня, барона Белозерского, просто вытолкали из комнаты, как нашкодившего котенка. Плюнул на эти семейные трагедии. Бесполезно.
Нашел прадеда. Старика разбудили матушкины вопли, и он сидел на кровати, нахохлившись, как старый филин. Вывел его на завалинку, придержав под локоток. Присели. Я просто размял в пальцах папиросу, не прикуривая. Прадед степенно набил трубку, утрамбовывая табак корявым пальцем. Спешить ему было некуда. Спрашивать в лоб? Бесполезно. Кроме демонстрации маразма ничего не добьюсь. Слишком тут все пуганые, осторожные. Да он ни на один прямой вопрос не ответит, из чистой вредности.
— А я ведь помню, когда ты родился, — вдруг прогудел он, выпустив первое облако дыма. — Хороший был год. Охота знатная вышла, зайцев собаками травили. Урожай — тройной, зерно девать некуда. Антон такой прием закатил! Хе, Милу-то прямо на пиру и прихватило. Часа не прошло, как Фома тебя достал. Вот прямо начали за урожай пить, а закончили за твое здравие. Ты крепкий родился, горластый…
Удивительная память на мелочи — будто фотоархив. Только не спугнуть бы. Чувствую, одно неверное движение — и он захлопнется, как ракушка.
— Борис Олегович, а много зайцев-то потравили?
— Тридцать семь штук, — продолжил он, довольно прищурившись. — Да, точно помню. Вся слобода гудела, а Остапа от зайчатины так пучило, что на небо грех было смотреть. Девятнадцать матерых, пара — монстры: уши в кулак, а ногами по земле волочат. А потом и зайчихи пошли…
— А день осенения, прадед? — осторожно вклинился я. — Помните? Погода какая стояла?
Он замер, и в этом мгновении повисла тишина, гуще табачного дыма.
— Как не помнить, — голос стал тише, глубже. — Помню. С утра дождь стеной, а к полудню — благодать, тепло. Я же тебя сам на семейный алтарь носил. Пилигрим не местный был, приезжий. Забавный такой, подпрыгивал на ходу, будто ноги не гнулись. А как тебя осенил — сел на камни и долго колени тер…
Он осекся. Резко, будто язык прикусил. И полилась ахинея, как вода из прорванной трубы — про овец, про неурожай, про сглаз. Проговорился? Или ровно то и сказал, что хотел? Этот старый лис просто так слова не роняет.
Картинка сложилась. Возня вокруг Бори началась задолго до моего вселения. До его рождения даже. Он — долгосрочный проект. И, как ни печально, осенял меня лично тот самый старик, которого вчера разорвало в храме. Семнадцать лет назад — странная походка, больные колени. Сейчас — инвалидное кресло.