Я даже не понял, как и когда открыл глаза. Но открыл. Первое, что увидел — серое, пыльное небо, по которому плыли жирные черные кляксы разрывов. Оно качалось. Или это качалась земля подо мной?

Попытался вдохнуть, но легкие отказывались работать нормально. Грудь сдавило, словно на нее положили бетонную плиту. Я дернулся, издал звук, похожий на предсмертный хрип. Наконец-то втянул в себя воздух — горячий, горький, жжёный.

Звук вернулся рывком. Ударил по ушам так, что я чуть взвыл от боли. Это был сплошной, непрерывный, вибрирующий гул, сквозь который пробивался чей-то голос, бессовестно каверкающий слова. Будто жевал и говорил одновременно.

— … ать!…колов!… ука!…чнись!

Кто-то тряс меня за плечо. Грубо, сильно, едва не вырывая сустав.

Я с трудом сфокусировал взгляд. Надо мной нависало лицо, покрытое серой пылью. По нему сползали струйки пота и почему-то крови. Один глаз — безумный, неестественно округлившийся. Второй щурится. Рот широко открыт.

Карась.

— Соколов, твою мать! Живой⁈ — прорвалось сквозь вату в ушах. — Вставай, лейтенант! Вставай! Уйдут суки!!!

Я перекатился на бок, встал на колени, руками оперся о землю. Тут же согнулся пополам и сплюнул вязкую, соленую слюну. Красная. Прикусил язык или зубами клацнул? Плевать. Главное — все части тела на месте.

— Живой… — прохрипел я.

Попытался подняться на ноги. Тело было как чужое. Ватное, набитое опилками. Да еще вестибюлярный аппарат решил объявить забастовку. Качало так, словно я пьяный матрос на палубе в девятибалльный шторм.

Карасев подхватил меня под локоть, рывком поставил вертикально. Тут же повело в сторону, но он удержал.

— Смотри! — старлей ткнул пальцем вдаль.

Я проследил за его рукой. Сквозь клубы взвеси, поднятой взрывом, от нас удалялся силуэт черной «Эмки». К счастью, не особо быстро. Не так, как могла бы ехать эта машина.

Она смешно петляла, напоминая неповоротливого жука. Двигалась к противоположной окраине. Туда, где не было прилетов. И очевидно — где их не будет. Водитель «Эмки» знает это наверняка.

— Уходят! — снова рявкнул Карась.

Из его левого уха текла темная, тоненька струйка крови. Заливала грязный воротничок гимнастерки. Он яростно вытер её рукавом, размазывая по щеке.

— Уходят, гады! — в Мишкином голосе звучало настоящее отчаяние.

И вовсе не потому, что нам Назаров оторвет голову. Это и так понятно. А потому что враг ухитрился ускользнуть. Он вот-вот мог исчезнуть в пыли навсегда.

Я оглянулся по сторонам, оценивая обстановку. Рядом — куча битого кирпича. Стена старого дома. Вернее, то, что от нее осталось.