— Как поживает Ваша дочь? — спросил я, стараясь не отводить глаз от офицера.

— Одна она у меня осталась, Ваше Высочество, замуж ей надо, уже перезрелок-девка. Думал, что приедем в Россию, найду ей офицера в мужья. А теперь что? Вы спасли ее, но забрали от воли отцовской, — тяжело дыша, с участившимся дыханием говорил Шевич. — Не можно ей с Вами, пропадет! Венчаться не выйдет, а быть…

Правильно расценивает ситуацию полковник. Женой мне быть она не сможет, кем? Возлюбленной, не больше! Не в том я положении, чтобы эпатировать общество. Мало того, что все еще женат, так и поступлю в точности, как и Катерина. Что меня тоже в тур по монастырям? Нельзя, мне еще идти против некоторых личностей, что подпортили жизнь, иначе сломаю операцию, которая уже больше полугода готовится.

— Я не хочу портить жизнь Иоанне, — сказал я и все-таки отвел глаза.

— Простите, Ваше Высочество, но поздно, — потупил взгляд Иван Шевич.

Что уже «поздно», я не стал уточнять, иначе разговор мог бы зайти уже в ненужное русло с объяснениями и упреками. Передо мной полковник, который со своими гайдамаками должен помочь навести порядок в Москве. Остальное пусть останется на потом, на очень скорое «потом».

— Приглашаю Вас с дочерью послезавтра на ужин, — сказал-отрезал я и всем своим видом показал, что аудиенция закончилась.

Приглашение и мне далось нелегко, а отцу, наверняка, дастся еще тяжелее его принимать, но достаточно неловких разговоров. Я хочу! Моя воля! Моя Иоанна!

— Мы будем, Ваше Высочество, — после долгой паузы несколько обреченно произнес полковник.

* * *

Петербург

21 мая 1751 года. Вечер.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин сидел у себя в кабинете, в доме, достроенномтолько три месяца назад. Канцлер, казалось, должен ликовать: он заключил необычайно выгодный для России мирный договор с Османской империей, уступив туркам лишь в малом, по большей части в репарациях. Никакой радости не ощущалось, а вот что довлело на сердце старика, так предчувствие опасности и даже обреченности. Вот главные ощущения канцлера. АБестужев, несмотря на рациональность и рассудительность чиновника, порой прислушивался и к чутью.

Он сделал ставку, и она проиграла— так мог бысказать Алексей Петрович, если бы заходил поиграть в ресторацию, но второй человек в империи предпочитал спокойный отдых, дома, со штофом чего-нибудь покрепче, лучше прозрачной жидкости.

Канцлер задумался: а действительно ли он второй человек в России? Ранее за этот эпитет он сражался с закулисным дельцом Петром Ивановичем Шуваловым, сейчас же многоопытный канцлер понимал, что он ни второй, ни десятый вельможа в империи. Скоро придет время правления Петра Федоровича, и этот сметет с шахматной доски все фигуры, среди которых не забудет выкинуть и фигурку Бестужева.