Мне хотелось снова просить прощения, но я боялась нарушать тишину. Хотелось забыть о произошедшем, будто ничего не случилось, и чтобы он забыл. И одновременно — так сильно, что почти становилось дурно, — чтобы он снова захотел менятак .

От одной мысли бросало в жар. Как же стыдно!

И все же я понимала: Син, каким я его знала, точно в ярости. То, что он не убил моего брата и друга и не наказал меня сразу же, уже походило на чудо. Он пережил достаточно, чтобы прийти к выводу: я опасна для него, могу причинить ему боль. Я — ничтожная девчонка, которую он ни во что не ставил, призрак давно опостылевшей ему женщины, обуза и бремя.

Так что больше этого не произойдет. Теперь он меня или запрет, или подчинит, или выстроит между нами такие отношения, чтобы я не смогла застать его врасплох. Не поверит же Син, что я не хотела причинять ему боли!

Мы оба, как мне тогда казалось, понимали: он — презирает меня, я — боюсь его. И никакая эр-лливи не способна изменить этого — лишь извращенно добавить к страху то, что я не могу смотреть ни на что, кроме него, даже когда за моей спиной раненый брат и потерявший сознание друг, поставившие жизнь на кон. И не могу думать ни о чем, кроме жара так легко удерживающих меня сильных рук, нечеловеческой мощи и легкости его движения и вкуса его поцелуя.

Гладкие серебряные волосы легли мне на плечо. Я ощущала, как перекатываются мышцы пресса, когда он идет, как напрягаются руки, когда Син жаждет прижать меня крепче, и с каким трудом он удерживается от этого.

Меня, дрожащую, наполнял запах ледяной стали.

Так Теа теряла разум?

Я старалась молчать и не смотреть на Сина прямо, чтобы не подталкивать ни его, ни себя. Просто замерла и ждала, пока переход закончится.

«Мне конец».

И все же он нес меня на руках. Не только не убил — даже сейчас не швырнул, не оттолкнул, не обратил в пыль. Не сковал, в конце концов.

— Ты хоть дыши, — услышала я то, что раньше показалось бы мне насмешливым, но сейчас в колких словах чудилась почти забота.

— Простите, — зачем-то сказала я.

И Син вдруг тихо рассмеялся. Это оказалось настолько неожиданно, что я уставилась на него во все глаза, забыв и о собственном стыде, и о том, что обещала себе больше его не провоцировать.

— Вы не злитесь? — вырвалось у меня.

— Думал, что злюсь, — покачал он головой, и сердце предательски сжалось, пропустило удар. — Но не на тебя. Я понимаю, — тихо добавил Син, аккуратно ставя меня на травяной пол. — Лучше, чем кто-либо.

Мы в Доме Заблудших? Я пропустила, как мы оказались здесь.

— А защита? Мы не должны были оказаться на холме? — пробормотала я.