Она смотрела на меня, не закрывая глаз. Я видел, как её зрачки расширяются, как по лицу разливается удовольствие. Я видел каждую её эмоцию — доверие, любовь, страсть.

— Кончим вместе? — прошептал я.

— Да, — она сжала мои бёдра ногами, притягивая ближе. — Глубже.

Я подчинился. Вошёл до конца, замер на секунду, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются, как она стонет. Потом начал двигаться быстрее, жёстче, почти грубо. Она кричала, царапала мне спину, выгибалась дугой. Я чувствовал, что ещё немного — и всё.

— Сейчас, — выдохнула она.

— Давай.

Она кончила первой — с громким криком, содрогаясь всем телом. Я кончил следом, изливаясь в неё, чувствуя, как её пульсация усиливает моё наслаждение. Мы замерли, тяжело дыша. Пот стекал с нас обоих. Я уткнулся лицом в её шею, целуя солёную кожу.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал я.

— Взаимно, — она гладила меня по спине, перебирая позвонки.

Мы вышли из парной, облились холодной водой из колодца. Ангела визжала, смеялась, бегала вокруг. Я поймал её, закутал в простыню и отнёс в дом, к камину.

— Ты счастлива? — спросил я, укладывая её на ковёр у огня.

— Очень, — она взяла моё лицо в ладони. — А ты?

— Более чем, — я поцеловал её. — Но знаешь, чего не хватает?

— Чего?

— Вина. И чего-нибудь поесть.

— Я приготовлю, — она вскочила, накинула мою рубашку, огромную, на ней, до колен и убежала на кухню.

Я смотрел на неё — босую, смеющуюся, что-то напевающую — и чувствовал, как сердце замирает от любви. Не той, о которой пишут в книгах, а настоящей — живой, дышащей, с трещинами и шрамами, но такой сильной, что никакой Бережной её не сломает.

— Демид! — крикнула она из кухни. — У тебя только макароны и консервы.

— Сойдет! — крикнул я в ответ.

Через полчаса мы сидели на ковре у камина, ели макароны с тушёнкой из одной тарелки, пили красное вино из найденных в шкафу бокалов. Она рассказывала о маме, о детстве, о том, как они с отчимом переехали в этот город, как мама болела, а потом умерла.

— Я не была на её похоронах, — сказала Ангела, глядя в огонь. — Захар сказал, что мне нельзя — я маленькая, мне будет тяжело. А на самом деле, наверное, не хотел, чтобы я видела её лицо.

— Почему?

— Потому что у неё могло быть не сердце, — она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах решимость. — Я хочу найти правду, Демид. Даже если она окажется ужасной.

— Мы найдём, — я взял её за руку. — Я помогу.

Она улыбнулась, но улыбка была грустной. Я обнял её, прижал к себе, и мы долго сидели молча, глядя, как огонь пожирает дрова.

Ночью, когда за окном стих дождь, я проснулся от того, что её не было рядом. Она стояла у окна, босиком, в одной моей рубашке. Луна светила в окно, серебря её волосы.