новой жизни, достатку и счастью. Но постепенно становилось холоднее, путь им преградила широкая полноводная река. Двигаясь вдоль неё на север, искатели лучшей жизни попали в горную страну с продуваемыми ветрами глубокими ущельями и камнепадами. Холод сковывал всё живое, снежные барсы охотились на людей и обозных лошадей. Уцелевшие в битве с природой вернулись из путешествия больные, растерзанные разочарованием. …Тахиры насытились созерцанием красоты и покоем и ушли, переправив Белый город вместе с людьми в другое место. Пески времени занесли их немногочисленные постройки. Остались лишь грустные песни о волшебной стране. Потом что-то произошло, людскому взору открылись чудные безлюдные места, зелёные холмы, равнины с нетронутой целиной, могучая река с пойменными берегами. И люди ринулись сюда. Моран содрогнулся — по его вине… — Раньше на холмах было намного лучше, — раздался над ним знакомый голос. Вздрогнув, Моран поднял голову и узнал Мерцающего Лала, и в человеческом облике неизменно прекрасного, высокого, с благородными чертами лица. — Ты, конечно, заметил. Люди угрюмы и задиристы, их сжигает зависть, тайное недоброжелательство, дети не улыбаются, и матери их несчастны. Интересно, отчего? — Моран вскочил на ноги, но Лал положил ему руку на плечо. — Сядь. Я посижу тут с тобой. — Он опустился на скамью. — Лал Старший… Приветствую тебя… — смущённо пробормотал Моран, сбитый с толку внезапным появлением одного из Тахиров в такой драматичный момент. Лал бросил на него проницательный взгляд — Моран тут же почувствовал, как по телу побежали мурашки. Глупо притворяться, что всё хорошо. Как Тахир Лал был намного сильнее и к тому же слыл провидцем. Он видел насквозь любого, из-за чего держался особняком среди Тахиров — а иначе не вынести бремени чужих секретов. Поэтому Моран сделал ставку на всем известную доброту Лала Не Запятнанного, никем не уличённого в каком-либо проступке. — Я рад, что ты рядом, мой старший брат… — кое-как выговорил он, парализованный сознанием собственного ничтожества. — Правда? Почему ты рад, Опаляющий? — суровым тоном спросил Лал, уже ощутивший в Моране Тьму. — Потому что я могу уверить одного из моих братьев в своём раскаянии… — уронив горькую слезу, ответил Моран. — Я низко пал, разменял силу на постыдные удовольствия… Но я умоляю тебя о прощении, Лал Благородный… взываю к твоему великодушию… Лал прикрыл ладонью глаза и сидел так, борясь с отвращением и гневом, пока его внутренний взор обозревал все низменные развлечения Морана за несколько