Именно поэтому Вирнгольды, сохранившиеся в портретах, смотрели на нее не как на мою временную супругу. Они видели в Мирославе женщину, которая навсегда вошла в нашу семью.

Такой расклад меня не устраивал.

— Магия рода отозвалась на приход твоей жены, — серьезным тоном произнесла бабушка Агата, так и не дождавшись моего ответа. — После обряда энергия заклубилась. Такого не было со дня женитьбы твоих родителей.

— Магия может ошибаться.

— Ты сам понимаешь, о чем говоришь? Это невозможно.

Я потер переносицу и внимательно посмотрел на флакон Могильника. Внутри тьма медленно повернулась, будто прислушивалась.

Бабушка Агата нахмурилась.

— А тебе не жалко девочку? Ты ведь используешь ее в своих целях.

— Я заключил с ней сделку, — ответил я, продолжая изучать вязь на флаконе. — На понятных условиях. Без принуждения. Зачем мне ее жалеть?

Ответ получился слишком резким, я и сам это понял, стоило произнести слова вслух.

Я женился, чтобы выиграть себе время, Мирослава вышла замуж, чтобы спасти свою шкуру. Но почему-то родня считала, что я обижаю несчастную бедняжку своим равнодушием. И мне внезапно передавался их настрой.

— Какая прелесть. Значит, если бедную девушку прижали к стене лишением дара, а ты предложил ей единственную дверь, ведущую не в пыточную, это теперь называется «без принуждения»?

— Она могла отказаться.

— Угу. И еще могла радостно отправиться обратно в Управление, попросить хорошую камеру, вежливого дознавателя и красивую траурную ленту. Арсений, не притворяйся идиотом.

— Вы хотите сказать что-то конкретное, бабушка?

— Хочу. Мирослава заслуживает хорошего мужа.

Я натянуто рассмеялся:

— Тогда ей следовало выйти замуж за кого-нибудь другого.

— Возможно, — согласилась старушка неожиданно мягко. — Но она предпочла тебя, тугодума.

Я молчал.

— Она держалась сегодня лучше многих живых, — добавила бабушка. — Не заставляй ее жалеть об этом.

— Прослежу, чтобы госпоже Мирославе ничего не требовалось, — поклонился скелет и вышел из кабинета.

Бабушка Агата прищурилась.

— Признай, она тебе небезразлична.

— Ошибаешься.

— Разумеется, дорогой. Что уж я, старая, понимаю.

Когда бабушка, наконец, соизволила замолчать, я остался один.

Я не влюбился в свою жену. Мирослава Вирнгольд была для меня вынужденным решением, остроумной пощечиной Управлению. Не более того.

И всё же меня глодало неприятное чувство.

Мне хотелось зайти к ней в спальню. Не для исполнения супружеского долга, разумеется. Этого я как раз не хотел и не собирался нарушать условия, которые она с такой яростью выторговала. Но я слишком отчетливо представил светлую комнату, пустые шкафы и Мирославу, оставшуюся там в одиночестве.