— М-милорд Вирнгольд! Канцелярия закрыта до утра, но если вам угодно

— Мне угодно поговорить с тем, кто регистрировал входящие прошения утром двадцать пятого числа.

— Д-двадцать п-пятого? Я узнаю, кто был на смене

— Благодарю.

Пока сторож бегал за списком, я рассматривал темный коридор.

Я знал, какие чувства вызываю у простых людей. Меня боятся и ненавидят. Отчасти я сам поспособствовал этому образу. Что, вы думаете, кто-то иной распускал по городу слухи, мол, за Арсением Вирнгольдом бродит толпа мертвецов, а стоит ему на кого-то посмотреть с прищуром — как тот сразу же падает замертво?

Разумеется, я сам и распускал. Мне нужна была такая слава, и я ею гордился.

Например, сегодня, когда через четверть часа в канцелярию, застегивая на ходу сюртук, вбежал лысоватый чиновник. Он явно примчался из дома — воротник застегнут криво, глаза испуганные. Вместе мы прошли в его маленький кабинет, и он застыл возле своего стола, не решаясь сесть за тот. Я тоже предпочел стоять. Тем более разговор обещал быть коротким. Мне требовалось уточнить всего одну небольшую формальность.

— Лорд Вирнгольд, прошу простить, меня вызвали

— Вы регистрировали входящие прошения двадцать пятого числа? В день, когда проходил обыск в лавке госпожи Альер?

— Я кажется, да. Точно! Я был в утренней смене.

— Прошение от Валерии Тарес. Вспоминайте.

Чиновник нервно сглотнул.

— Да, милорд. Оно поступило около одиннадцати утра. Я хорошо запомнил, потому что торопился закончить регистрацию и перейти к исходящей канцелярии.

— Во сколько именно оно поступило?

— Давайте сверим, — он полистал толстый журнал. — Вот же, отмечено. Одиннадцать ноль четыре.

Одиннадцать ноль четыре. Капитан Берн вышел из лавки Миры в десять сорок пять. Значит, прошению понадобилось меньше двадцати минут, чтобы пройти путь от Низинного переулка до канцелярии. Для документа, поданного посторонним человеком, не знающим заранее об обыске, это невозможно.

— Благодарю, — сказал я. — Если понадобится свидетельство — вы дадите его Управлению.

— Д-да. Я всегда рад помочь

Я не дослушал. Уже шагал к экипажу.

Низинный переулок оказался именно таким, как описывала Мира: глухим, узким, с щербатой булыжной мостовой и провалами окон в домах, вплотную прижатых друг к другу. К вечеру здесь почти не горели фонари. Прохожих не было вовсе.

Я вышел из экипажа и огляделся. Лавка Валерии Тарес пряталась в самом конце переулка. Вывеска облупилась. Витрина была заставлена пыльными склянками. За полчаса, что я простоял, изучая окрестности, мимо не прошел ни один покупатель, хотя лавка еще работала.