— Переживаешь, наверное, — шепнул мне Глеб, когда я молча шел к церкви.

— А чего мне переживать?

— Ну как же… Это же очная ставка! Я, вот, очень переживаю. За тебя переживаю. И что мне тоже объявят бойкот…

— Ты думаешь, что я взял? — Глянул я на Глеба искоса. — Что я украл деньги?

— Нет, да что ты⁈ — Испугался мальчик. — У меня такого и в мыслях не было! Просто, когда все тебе бойкот объявили… Я как-то… Тоже объявил. Побоялся… Теперь мне стыдно…

— Ничего, Глеб, — ответил я. — Я на тебя не в обиде. Ты все-таки проявил смелость, когда пришел под лестницу. И потом, в классе тоже.

— С-спасибо… — Несмело проговорил мальчишка.

Школьники пересекли пустую проезжую часть. Пошли по узкой гравийке и спустились в низину, поросшую молодой акацией, душистой сиренью и колючими кустами боярышника.

Тут, на пустыре, развернувшемся перед широкими лоскутами сельскохозяйственных полей, высился древний остов церкви. Низкие каменные столбики и стенки обозначали некогда высокую ограду, внутри которой высились полуразрушенные, потерявшие крышу стены церкви.

Мы вошли во дворик, превратившийся в поросшую низенькой травой полянку. Всюду здесь лежали большие валуны и фрагменты кладки. Кто-то притащил и сложил здесь несколько старых бетонных столбов электропередач. Видимо, некуда было девать, после замены.

Класс, словно присяжные, разместился на этих развалинах. Денис приглушил громкость на своем «Платоне», примостил магнитофон у большого валуна, на который уселся сам.

Мы с Глебом заняли места на бетонных столбах.

— Все будет хорошо, Вова, — пытался подбодрить меня Глеб робко. — Я буду за тебя болеть.

— Спасибо, — улыбнулся я снисходительно.

Признаюсь, весь этот детский «суд присяжных», меня даже забавлял. Походил он на игру, которую, однако, пионеры воспринимали очень серьезно. Да и я ясно понимал, что от нее во многом зависит моя репутация в классе.

В том, что Вова Медведь не брал денег, я был практически уверен. Не той породы был мальчик, чтобы на такое решиться. Не того воспитания. Самое забавное, по моему мнению, белобрысый спортсмен Гриша тоже их не брал. Такой поступок горделивый мальчишка, скорей всего, посчитал бы ниже своего достоинства. А вот ложь… Ложь — это уже дело другое. Он вполне мог солгать, чтобы оправдаться.

— Вова? — Позвали вдруг меня. Я обернулся.

Это была темненькая девчонка Ксюша, моя соседка. Она смущенно поправила волосы, убрала их с лица за ушко.

— Привет, — улыбнулся я.

— Я хотела тебе удачи пожелать, — сказала девочка. — Я не верю, что это ты взял.

— Конечно, он не брал, Ксюша, — глуповато заулыбался Глеб. — Мы ж с тобой его с садика знаем. Вова добрый. Последнюю горбушку отдаст, если надо будет.